Александр Петрович Казанцев 
Том 2. Сильнее времени

Собрание сочинений – 2

http://rutracker.org (DenyK1)
«Собрание сочинений»: Молодая гвардия; Москва; 1977
Аннотация

Во второй том включены рассказы о загадке Тунгусского метеорита, об удивительных шахматных партиях и другие. Раздел «Размышления фантаста» посвящен следам возможных посещений Земли инопланетянами. Роман «Сильнее времени» повествует о далеком будущем. Герои произведения осуществляют необычайные научные идеи, встречаются с братьями по разуму во вселенной. Отточенность литературной формы соединена с богатством фантазии: подсчитано, что в романе более ста научных и технических гипотез.
Иллюстрации художника Ю. Г. Макарова.
http://ruslit.traumlibrary.net

Александр Петрович Казанцев
Собрание сочинений
Том 2. Сильнее времени

Рассказы

Как всегда, в нашей кают-компании рассказывали о необычном.

Гость из космоса

Мог ли я предполагать тогда, что навеки буду связан с тунгусской тайной!

Когда-то, путешествуя по Арктике, я записал наиболее интересные беседы, рассказы, воспоминания и опубликовал потом «Полярные новеллы». Но тогда я не рискнул включить некоторые из бесед в «кают-компании», которые уносили нас не только за пределы Арктики, но и за пределы нашей планеты. Однако именно они отозвались потом на всей моей жизни. Потому с особым чувством я снова переношусь на родной мне борт «Георгия Седова».

– Сегодня вечером устроим встречу с учеными, – сказал однажды Борис Ефимович.
Я знал, что вместе с палеонтологом Низовским к нам на корабль перебрался географ Васильев, руководитель экспедиции на дальний архипелаг.
Кроме того, у нас на борту был… астроном.
Он попал на «Седов», когда корабль стоял в Устье.
Я вышел тогда рано утром на палубу, чтобы хоть издали посмотреть на материк. Ведь я не видел его уже несколько месяцев.
Узенькая дымчатая полоска на горизонте…
Но все-таки это краешек Большой земли!
На воде, такой же оранжевой, как занявшаяся заря, показался моторный катер. Он шел от берега.
– Новые пассажиры, – сказал мне старпом, – три человека. Астрономическая экспедиция.
– Астрономическая экспедиция? Здесь, на Севере? Зачем?
Старпом ничего не мог разъяснить.
Подошел катер. По сброшенному штормтрапу на палубу поднялись трое.
Первый был низенький, широкий в кости, но худощавый человек в роговых очках. Я заметил чуть косой разрез необычно продолговатых глаз на скуластом, сильно загорелом лице с выпуклыми надбровными дугами, делавшими выражение его несколько странным.
Очень вежливо поклонившись мне еще издали, он подошел и представился:
– Крымов Евгений Алексеевич. Астроном. Высокоширотная экспедиция. А это – Глаголева Наташа. То есть Наталья Георгиевна. Ботаник.
Измученная девушка в ватной куртке слабо пожала мне руку. Вахтенный помощник Нетаев сразу же отвел ее в приготовленную каюту.
Третий пассажир был юноша, почти мальчик. Он очень важно распоряжался подъемом вещей из катера.
– Пожалуйста, осторожнее. Это приборы, научные приборы! – кричал он. – Говорю вам, приборы! Понимать надо!
Приборы уже лежали на палубе. Ничего похожего на телескоп я не заметил.
Что делает астрономическая экспедиция в Арктике? Разве отсюда лучше видны звезды?
Вечером, пользуясь стоянкой в порту острова Дикого, Борис Ефимович пригласил своих гостей – ученых – в салон.
Буфетчица Катя принесла шпроты из заветных запасов. На столе появился капитанский коньяк.
Ученые, включая ботаника Наташу, теперь уже розовощекую и бойкую, с удовольствием отдали должное и закускам и напитку.
Я спросил Крымова:
– Скажите, какова цель вашей астрономической экспедиции?
Протягивая руку к шпротам, Крымов ответил:
– Установить существование жизни на Марсе.
– На Марсе! – воскликнул я. – Вы шутите?
Крымов удивленно посмотрел на меня через круглые очки.
– Почему шучу?
– Разве можно наблюдать отсюда Марс? – спросил я.
– Нет, в это время Марс вообще плохо виден.
– Астроном и ботаник изучают Марс в Арктике, не глядя на небо? – Я руками развел.
– Марс мы изучаем у себя в обсерватории в Алма-Ате, а здесь…
– Что же здесь?
– Мы ищем доказательства существования жизни на Марсе.
– Это очень интересно! – воскликнул Низовский. – Я с детства увлекаюсь марсианскими каналами. Скиапарелли, Лоуэлл! Эти ученые, кажется, занимались Марсом?
– Тихов, – внушительно сказал Крымов, – Гавриил Адрианович Тихов!
– Создатель новой науки – астроботаники! – бойко вставила девушка.
– Астроботаники? – переспросил я. – Астра – звезда. И вдруг ботаника! Что может быть общего? Не понимаю.
Наташа звонко рассмеялась.
– Конечно же, звездная ботаника! – сказала она. – Наука, изучающая растения других миров.
– Марса, – вставил Крымов.
– У нас при Академии наук Казахской ССР создан сектор астроботаники, новой советской науки, – гордо пояснила Наташа.
– Как же, астрономы и вдруг в Арктике очутились? – спросил капитан.
– Видите ли, – сказал Крымов, – нам приходится искать условия, сходные с существующими на Марсе. Он в полтора раза дальше от Солнца, чем Земля. Атмосфера его разрежена, как у нас на высоте пятнадцати километров. Климат там резок и суров.
– Вы только подумайте, – вмешалась Наташа, – на экваторе днем там плюс двадцать, а ночью минус семьдесят градусов.
– Крепковато, – сказал капитан.
– В средней полосе, – продолжал Крымов, – зимой (на Марсе времена года подобны земным)… зимой днем и ночью минус восемьдесят градусов.
– Как в Туруханском крае, – заметил молчавший до этого географ.
– Да. Климат Марса суров. Но разве здесь, в Арктике, не бывает таких температур? – Крымов беседовал охотно. Видно, он был влюблен в свою звездную ботанику.
– Вот теперь понимаю, почему вы здесь, – сказал капитан.
– И жизнь существует в Арктике, – продолжал астроном. – А на Марсе ведь есть и более благоприятные условия. У полярных кругов, например, где солнце не заходит по многу месяцев, температура и днем и ночью держится около плюс пятнадцати градусов. Это же прекрасные условия для растительности! Я не выдержал:
– И что же? На Марсе есть растительность?
– Пока еще у нас не было прямых доказательств, – уклончиво ответил Крымов.
Капитан налил всем коньяку.
– Наверное, замечательная это специальность – астрономия. У нас, моряков и полярников, принято рассказывать о себе. Вот бы вы, товарищ географ, и вы, товарищ Низовский, а особенно вы, астрономы, рассказали бы, как учеными стали, – предложил Борис Ефимович.
– Что ж тут рассказывать, – отозвался Низовский. – Учился в школе, потом в университете, остался при кафедре аспирантом… вот и все.
– Меня ученым сделала страсть, – сказал Валентин Гаврилович Васильев. – Страсть к новому, жажда передвижения. Я исходил, исколесил всю нашу замечательную страну. Вот теперь до Арктики добрался. А как подумаешь, сколько еще неисхоженного, неизведанного на наших просторах, радостно становится. Пью за необъятную и красивейшую нашу Родину! – сказал географ и выпил рюмку.
Все последовали его примеру.
– А вы? – обратился капитан к Крымову. – Вы что расскажете нам?
Крымов стал чрезвычайно серьезным.
– Это очень сложно, – задумчиво начал он, потирая свои выпуклые надбровные дуги, – и очень долго рассказывать.
Мы все стали просить. Наташа выжидательно смотрела на своего руководителя. Очевидно, она не знала его биографии.
– Пожалуй, я расскажу, – согласился наконец Крымов. – Я родился в эвенкийском стойбище. Раньше эвенков звали тунгусами.
– Вы эвенк? – воскликнула Наташа. Крымов кивнул.
– Я родился в эвенкийском чуме в тот год, когда в тайге… Вы все, наверное, слышали про Тунгусский метеорит, который упал в тайгу?
– Слышали немного. Расскажите, это очень интересно, – попросил Низовский.
– Это было необыкновенное явление, – сразу оживился Крымов. – Тысячи очевидцев наблюдали, как над тайгой возник огненный шар, по яркости затмивший солнце. Огненный столб уперся в безоблачное небо. Раздался ни с чем не сравнимый по силе удар… Этот удар прокатился по всей земле. Он был слышен за тысячу километров от места катастрофы: зарегистрирована остановка поезда близ Канска, в восьмистах километрах от места катастрофы. Машинисту показалось, что у него в поезде что-то взорвалось. Небывалый ураган прокатился по земле. На расстоянии четырехсот километров от места взрыва у домов сносило крыши, валило заборы… Еще дальше – в домах звенела посуда, останавливались часы, как во время землетрясения. Толчок был зафиксирован многими сейсмологическими станциями: Ташкентской, в Иене, Иркутской, которая и собрала показания всех очевидцев.
– Что же это было? – спросил Низовский. – Толчок от удара метеорита о землю?
– Так думали, – уклончиво ответил Крымов. – Воздушная волна, вызванная катастрофой, два раза обошла земной шар. Она была отмечена барографами в Лондоне и других местах.
Странные явления наблюдались во всем мире в течение четырех суток после катастрофы в тайге. В Западной Сибири и по всей Европе ночью было светло, словно в ленинградские белые ночи…
– Когда это было? – спросил капитан.
– В год моего рождения, – ответил Крымов, – в тысяча девятьсот восьмом году. Огненный ураган пронесся тогда по тайге. За шестьдесят километров, в фактории Вановара, люди теряли сознание, чувствуя, что на них загорается верхняя одежда. Воздушной волной многих оленей подбросило в воздух, а деревья тайги… Верьте мне, я из тех мест и много лет участвовал в поисках метеорита… Все деревья в радиусе тридцати километров вырваны с корнем, почти все сплошь! В радиусе шестидесяти километров они повалены на всех возвышениях.
Небывалое опустошение произвел ураган. Эвенки бросались в поваленную тайгу искать своих оленей, лабазы с имуществом. Они находили только обугленные туши. Горе посетило тогда и чум моего деда Лючеткана. Мой отец, ходивший в поваленную тайгу, видел там огромный столб воды, бивший из земли. Отец умер через несколько дней в страшных мучениях, словно его обожгло… Но на коже у него не было никаких ожогов. Старики испугались. Запретили эвенкам ходить в поваленную тайгу. Назвали ее проклятым местом. Шаманы говорили, что там на землю спустился бог огня и грома – Огды. Он, дескать, и жжет невидимым огнем всех, кто туда попадет.
В начале двадцатых годов, – продолжал Крымов, – в факторию Вановара приехал русский ученый Леонид Алексеевич Кулик. Он хотел найти метеорит. Эвенки отказались сопровождать его. Он нашел двух ангарских охотников. Я присоединился к ним. Я был молод, хорошо знал русский язык, кое-чему научился в фактории и ничего на свете не боялся.
Вместе с Куликом мы прошли через гигантский лесовал и обнаружили, что корни всех бесчисленных деревьев, миллионов поваленных стволов направлены в одно место – в центр катастрофы. Когда же мы увидели эпицентр, то были поражены. Там, где разрушения от упавшего метеорита должны быть наибольшими… лес стоял на корню. Это было необъяснимо не только для меня, но даже и для русского ученого. Я видел это по его лицу.
Лес стоял на корню, но это был мертвый лес – без сучьев, он походил на врытые в землю столбы…
Посредине леса виднелась вода – озеро или болото.
Кулик предположил, что это и есть воронка от упавшего, метеорита.
Простодушный, общительный, он объяснял нам, охотникам, словно мы были его учеными помощниками, что где-то в Америке, в пустыне Аризона, есть огромный кратер – тысяча двести метров в диаметре, сто восемьдесят метров глубиной. Кратер образовался тысячи лет назад от падения гигантского небесного тела, метеорита, такого же, как и тот, что упал здесь, и который непременно надо найти. Тогда-то я и загорелся желанием помогать русскому профессору.
На следующий год Кулик вернулся в тайгу с большой экспедицией. Он нанимал рабочих. Конечно, я был первым. Мы искали осколки метеорита. Осушили центральное болото в мертвом лесу, исследовали все углубления, но… не только никаких следов метеорита, но и оставленной им воронки не нашли.
Десять лет ежегодно возвращался в тайгу Кулик, десять лет я сопровождал его в его бесплодных исканиях. Метеорит исчез.
Кулик предполагал, что он провалился в болото, а болото затянуло воронку. Но мы бурили почву и наткнулись на неповрежденный слой вечной мерзлоты толщиной двадцать пять метров. После бурения по буровой скважине поднялась вода. Если бы метеорит пробил, расплавил этот слой мерзлоты, слой не мог бы восстановиться: земля там теперь и зимой не промерзает глубже чем на два метра.
После второго года работы экспедиции я уехал вместе с Куликом в Москву и стал учиться там. Но каждое лето возвращался на поиски метеорита в родные места. Работы Кулика продолжались. Я всегда сопровождал его. Теперь я уже не был полуграмотным таежным охотником. Я был студентом университета, много читал, начинал даже кое-кого критиковать в нашей науке. Но об этом я ничего не говорил Кулику. Я же знал, с какой страстной уверенностью искал он свой метеорит, даже стихи метеориту посвящал… Как мог я сказать ему о своем убеждении, что метеорита никогда не было?
– Как не было? – воскликнул Низовский. – А следы катастрофы, а поваленные деревья?
– Да, катастрофа была, а метеорита не было, – внушительно сказал Крымов. – Я задумался над тем, как мог остаться на корню лес в центре катастрофы. Чем вызывается взрыв при падении метеорита? Метеорит влетает в земную атмосферу с космической скоростью – от тридцати до шестидесяти километров в секунду. Обладая значительной массой и гигантской скоростью, метеорит несет огромную энергию движения. В момент остановки метеорита, при ударе его о землю, вся эта энергия должна перейти в тепло, это и вызывает взрыв чудовищной силы. Но в нашем случае этого не произошло… Самой встречи метеорита с землей не было.
Для меня это было очевидным. Существование мертвого леса навело меня на мысль, что взрыв произошел в воздухе, на высоте примерно трех-пяти километров, как раз над самым лесом.
– Как же так в воздухе? – недоверчиво заметил Низовский.
– Взрывная волна ринулась во все стороны, – уверенно продолжал Крымов. – В том месте, где деревья были перпендикулярны ее фронту, то есть непосредственно под местом взрыва, волна не повалила деревья, она лишь срезала с них все сучья. Там же, где ее удар пришелся под углом, все деревья в радиусе тридцати– шестидесяти километров были повалены. Взрыв мог произойти только в воздухе.
– В самом деле… это похоже на истину, – задумчиво потирая подбородок, сказал Низовский.
– Но какой взрыв мог произойти в воздухе? – рассуждал вслух астроном. – Ведь перехода энергии движения в тепло при ударе не было и не могло быть, так как удара не было. Этот вопрос мучил меня.
В университете у нас был кружок межпланетных сообщений. Я увлекался Циолковским, его межпланетной ракетой с запасами жидкого кислорода и водорода. Однажды мне пришла в голову мысль – это была очень смелая мысль. Если бы Кулик был со мной, я тотчас рассказал бы это ему, но… началась война. Несмотря на свой преклонный возраст, Леонид Алексеевич Кулик пошел добровольцем на фронт и погиб.
Крымов помолчал, потом продолжал:
– Я был на другом участке фронта. Часто наблюдал взрывы крупных снарядов в воздухе. И все больше и больше убеждался, что в тайге взрыв произошел именно в воздухе. И мог он быть только взрывом топлива в межпланетном корабле, пытавшемся опуститься на Землю.
– Корабль с другой планеты? – почти закричал Низовский, вскакивая с места.
Географ откинулся на спинку стула. Капитан крякнул и выпил рюмку коньяку. Наташа сидела с широко открытыми глазами и смотрела на Крымова, словно видела его в первый раз.
– Да, гость из космоса – корабль с другой планеты. И скорее всего с Марса. Только на Марсе можно предполагать существование жизни… Тогда я думал, что взорвались запасы жидкого водорода и кислорода – единственный вид топлива, годный для космических полетов. Так я думал прежде…
– Как? – воскликнула Наташа. – А теперь вы думаете иначе? – В голосе ее было явное разочарование. Как видно, гипотеза насчет гостя из космоса пришлась ей по душе.
– Да. Теперь я думаю иначе, – спокойно повторил Крымов. – Атомные взрывы в Японии убедили меня, какого рода топливо было на межпланетном корабле.
После войны я посвятил себя проблеме Марса. Мне нужно было доказательство существования жизни на этой планете. Я стал учеником Тихова… И вот я здесь с экспедицией, которая должна изучить поглощение тепловых лучей северными растениями.
– А что это докажет? – спросил капитан.
– Еще в прошлом веке Тимирязев предложил попытаться обнаружить на Марсе хлорофилл. Это дало бы уверенность, что зеленые пятна на Марсе, меняющие свой цвет по временам года точно так же, как меняет его земная растительность, что эти зеленые пятна – области, покрытые растениями.
– И что же, удалось открыть хлорофилл?
– Нет, не удалось. Полос поглощения в спектре, присущих хлорофиллу, на Марсе нет. Более того, если сфотографировать зеленые пятна Марса в инфракрасных лучах, то они не становятся белыми, как земные растения.
Все это как будто говорило против существования на Марсе растительности, но Гавриил Адрианович Тихов сделал замечательный вывод. Почему земная растительность выходит белой на таких снимках? Потому что она отражает тепловые лучи, они не нужны ей. Но на Марсе солнце светит скупо. Там растения должны стараться использовать все возможное тепло. Не потому ли зеленые пятна не становятся белыми в инфракрасных лучах? Короче говоря, поэтому мы, астрономы, в Арктике. Мы проверяем, отражают ли северные растения тепловые лучи.
– И что же? – спросили все мы хором.
– Не отражают! Не отражают! Они поглощают их, как и марсианские растения! – вскричала Наташа. – Мы можем доказать, что жизнь на Марсе существует, что зеленые пятна – это сплошные хвойные леса! Что знаменитые марсианские каналы – это полосы растительности шириной от ста до шестисот километров!
– Подождите, Наташа, – остановил астроном свою помощницу.
– Каналы? – повторил Низовский. – Значит, они все-таки есть? Ведь недавно говорили, что это оптический обман.
– Каналы на Марсе сфотографированы. Фотопластинка не обманывает. Их сфотографировано больше тысячи. Они изучены. Доказано, что они появляются, постепенно удлиняясь от полюсов к экватору, по мере таяния полярных льдов Марса.
– Полосы растительности удлиняются со скоростью трех с половиной километров в час, – вмешалась Наташа, которой было не под силу молчать.
– Со скоростью течения воды в водоводах? – изумился географ.
– Да. С этой скоростью, – подтвердил астроном. – Кажется поразительным, что вся эта сеть полос растительности состоит из идеально прямых линий, главные из которых, как артерии, идут от тающих полярных льдов к экватору.
– Несомненно, это грандиозная ирригационная сеть, созданная марсианами для орошения полей, которые мы и принимаем за каналы. А каналов, конечно, нет. Есть заложенные в земле трубы, – уже увлекаясь, предположил Низовский.
Крымов с улыбкой поправил его:
– Заложенные не в Земле, а в Марсе.
– Значит, жизнь на Марсе есть! Значит, вы правы! – продолжал Низовский.
– Пока с уверенностью можно только сказать, что жизнь на Марсе не исключена.
– Чего доброго, марсиане действительно могли прилететь на Землю в тысяча девятьсот восьмом году, – оказал капитан.
– Могли, – невозмутимо ответил Крымов.
– Вот только этого земным людям не хватало, – проворчал Борис Ефимович, раскуривая трубку.
– Марс – планета умирающей жизни. Обладая меньшим размером и меньшей силой притяжения, чем Земля, Марс не смог удержать около себя первоначальную атмосферу. Ее частички отрывались от планеты и улетали в космическое пространство. Воздух на Марсе редел, испарялись моря, и водяные пары исчезали в глубинах космоса… Воды на Марсе осталось так мало, что она вся могла бы поместиться в одном нашем Байкале.
– Значит, они летели для того, чтобы захватить нашу Землю! – решил Низовский. – Им нужна наша цветущая планета.
– Мало нам гитлеров, – проворчал капитан, – теперь имей дело еще и с марсианами.
– Я думаю, что вы ошибаетесь. Уэллс и другие писатели Запада, задумываясь об общении миров, не мыслят себе ничего другого, кроме захватов и войн. У них, на Западе, мозги уж так устроены. Свои звериные законы капитализма они готовы распространить на все галактики. На мой взгляд, зная положение с водой на Марсе и видя грандиозные ирригационные сооружения марсиан, мы можем сделать другой вывод об их общественном устройстве, которое позволяет им вести плановое хозяйство в масштабе всей планеты.
– Вы хотите сказать, что там какой-то совершенный общественный строй? – воскликнул Низовский.
– Развитие общественной жизни разумных существ не может привести ни к чему другому, – убежденно сказал географ.
– Несомненно, – подтвердил Крымов. – Но вода исчезает с Марса, продолжает исчезать. Обитатели планеты должны заботиться о том, чтобы жизнь была возможной для будущих поколений, как заботятся о жизни будущих поколений и наши современники. Марсианам необходимо добыть для Марса воду… Она есть, вода. Есть на ближайших к Марсу планетах, и в первую очередь в избытке на Земле. Возьмите Гренландию. Она покрыта трехкилометровым слоем льда. Если бы его удалить, климат Европы значительно улучшился бы. Под Москвой росли бы апельсины. В то же время переброшенный на Марс лед, растаяв там, покрыл бы всю планету пятидесятиметровым слоем, то есть практически заполнил бы впадины былых океанов и снова оживил бы планету на многие миллионы лет!
– Значит, марсианам понадобится только земная вода, а не сама Земля? – спросил Низовский.
– Конечно. На Земле условия жизни настолько отличны от марсианских, что марсиане не могли бы ни дышать, ни свободно передвигаться по нашей Земле – ведь здесь они весили бы вдвое тяжелее. Представьте самих себя с удвоенным весом. Марсианам совсем не к чему завоевывать Землю. Кроме того, достигнув высокой культуры и совершенного общественного строя, они, быть может, знают войны лишь по своим историческим исследованиям. Они придут к нам на Землю, как к друзьям, за помощью, за льдом.
– Дружба планет! – воскликнул Низовский. – Но как же можно перебросить на Марс гренландский лед?
– Если металлический корабль может совершить межпланетное путешествие, то такое путешествие может совершить корабль, сделанный из льда или наполненный льдом.
Такие корабли, посылаемые с Земли на Марс, конечно, не сразу, может быть, в продолжение многих столетий, перебросят наконец весь гренландский лед на Марс, который за это время приспособится к новым, лучшим, чем прежние, условиям. Атомная энергия даст межпланетным кораблям необходимую силу.
– Атомная энергия, – сказал географ. – Вы уверены, что в тунгусской тайге взорвалось атомное топливо?
– Вполне уверен. Этому очень много доказательств. К сказанному еще могу добавить. Светлые ночи после катастрофы. Тогда наблюдались проникающие даже сквозь тучи зеленоватые и розоватые лучи. Несомненно, это было вызвано свечением воздуха.
В момент взрыва корабля все его вещество превратилось в пар и умчалось вверх, где остатки радиоактивного вещества продолжали свой распад, заставляя светиться воздух. Вспомните легенду о боге Огды, поражавшем невидимым огнем. Что это за огонь, который не оставляет ожогов на теле? Ведь это было не чем иным, как радиоактивным последействием, которое а течение определенного времени имеет место после атомного взрыва.
– Все это чрезвычайно походит на то, что было в Нагасаки и Хиросиме, – сказал географ.
– Но кто же летел к нам, почему они погибли? – спросила Наташа.
Крымов задумался.
– Я обратился к видным астронавигаторам с просьбой рассчитать, когда было выгодно марсианам вылететь с Марса и прилететь на Землю. Ведь Марс приближается к Земле особенно близко один раз в пятнадцать лет.
– Когда же это было?
– В тысяча девятьсот девятом году! – выпалила Наташа.
– Значит, не получается, – разочарованно заметил капитан.
– Если хотите знать, то не получается. Марсианам было выгодно прилететь на Землю в тысяча девятьсот седьмом году, в тысяча девятьсот девятом году, но никак не тридцатого июня тысяча девятьсот восьмого года.
– Какая жалость! – воскликнул Низовский. Крымов улыбнулся.
– Подождите. Я не сказал всего. Расчет астронавигаторов указал на поразительное совпадение.
– Какое? Какое?
– Если бы межпланетный корабль летел с Венеры, то самым выгодным днем прилета было бы тридцатое июня тысяча девятьсот восьмого года.
– А когда произошла катастрофа в тайге?
– Тридцатого июня тысяча девятьсот восьмого года.
– Черт возьми?! – вскричал Низовский. – Неужели это были жители Венеры?
– Не думаю… Кстати, астроиавигаторы указывают, что условия полета с Венеры на Землю в те дни были удивительно благоприятны. Ракета должна была вылететь двадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года и, летя в том же направлении, как и Венера и Земля, все время находиться между ними, прибыв на Землю за несколько дней до противостояния Венеры и Земли.
– Конечно, это были жители Венеры! Это бесспорно! – горячился Низовский.
– Не думаю, – упрямо возражал астроном. – На Венере слишком много углекислоты, там замечены ядовитые газы. Там трудно предположить существование высокоразвитых животных.
– Но ведь они же прилетели? Значит, они существуют, – настаивал Низовский. – Ведь не будете же вы утверждать, что с Венеры прилетели марсиане?
– Вы угадали. Именно это я предполагаю.
– Ну, знаете ли, – отшатнулся Низовский. – Какие у вас доказательства?
– Они есть. Вполне разумно предположить, что в поисках воды, которую можно будет использовать, марсиане решили обследовать обе соседние планеты – и Венеру, и Землю. Кстати, тогда очень удачно сочетались противостояния планет, а потом… двадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года вылетели с Венеры на Землю… Видимо, путешественники погибли в пути от действия космических лучей, от встречи с метеоритом или еще по какой-нибудь причине. К Земле приближался уже неуправляемый корабль, во всем подобный метеориту. Потому-то он и влетел в атмосферу, не уменьшив скорости при торможении. От трения о воздух корабль раскалился, как раскаляется метеорит. Оболочка его расплавилась, и атомное топливо оказалось в условиях, когда стала возможна цепная реакция. В воздухе произошел атомный взрыв. Так и погибли космические гости именно в тот день, когда их ракета, как говорят теперь точные расчеты, должна была опуститься на Землю… Возможно, что на Марсе с тревогой ждали этого дня.
– Почему вы так думаете?
– Дело в том, что в тысяча девятьсот девятом году, во время великого противостояния, многие астрономы Земли были взволнованы световыми вспышками, наблюдавшимися на Марсе.
– Неужели сигналы?
– Да, кто-то заговорил о сигналах, но голоса эти затонули в возражениях скептиков.
– Они давали сигналы своим путникам, – сказала Наташа.
– Возможно, – ответил астроном. – Прошло пятнадцать лет. К этому времени, к тысяча девятьсот двадцать четвертому году, на Земле уже существовало открытое русским ученым Поповым радио. И вот во время противостояния Земли и Марса многие радиоприемники приняли странные сигналы. Тогда закричали о радиосигналах с Марса. Заговорили о шутке Маркони. Но он опровергал это. Падкий на сенсации, он даже сам пытался поймать марсианские сигналы, организовал специальные экспедиции, но… ничего не принял. Никто не расшифровал странных сигналов, принятых на длине волны триста тысяч метров, на какой не работали земные радиостанции.
– А в следующее противостояние? – возбужденно спросил Низовский.
– В тысяча девятьсот тридцать девятом году ничего замечено не было ни астрономами, ни радиотехниками. Если марсиане в предыдущие противостояния пытались связаться со своими путешественниками, то возможно, что потом они сочли их погибшими.
– Как это все логично… Как все это волнующе! – сказал Низовский.
– Вот видите, почему я стал астрономом, – заметил Крымов. – Я, кажется, рассказал вам много больше, чем хотел. Это коньяк виноват.
– Простите, – сказал Низовский, – я палеонтолог… Мы по кусочкам кости можем восстановить облик когда-то жившего на Земле животного. Разве нельзя представить себе, как выглядит разумный обитатель Марса? Ведь вы знаете условия его существования. Опишите, как выглядел бы гость из космоса.
Крымов улыбнулся.
– Я думал об этом. Извольте, скажу… Кстати, я читал предположение одного из ваших коллег, палеонтолога и писателя профессора Ефремова. Я с ним во многом согласен… Единый мозговой центр и расположенные вблизи него органы стереоскопического зрения, слуха… Это все обязательно. Конечно, обязательно и вертикальное положение существа, дающее наибольший обзор местности. Теперь о внешности. На Марсе климат суров, температура резко меняется. Вероятно, марсиане не очень красивы. Они должны обладать защитным покровом, толстым слоем жира, густой шерстью или кожей фиолетового оттенка, поглощающей, как и марсианские растения, тепловые лучи. Роста марсиане маленького… ведь там небольшая сила тяжести… мускулы у них развиты меньше, чем у нас. Ну, что еще? Ах да! Дыхательные органы… Они развиты у них в высшей степени. Ведь они должны использовать ничтожное количество кислорода, имеющееся в марсианской атмосфере. Впрочем, я не ручаюсь за точность…
– А как могут выглядеть разумные существа, живущие на Венере? – задумчиво спросил Низовский.
Астроном рассмеялся.
– Вот по этому поводу я ничего не могу сказать. Мы еще слишком мало знаем…
– А все-таки… они прилетели с Венеры, – тихо сказал Низовский.
Крымов покачал головой.
Разошлись мы далеко за полночь. Борис Ефимович был в восторге от этого вечера, от ученых.
– Вот это человек! Какая у него единая линия в жизни! Такого бы к нам в Арктику!
Я помню прощание с астрономом. Вместе с Наташей он высаживался на Холодную Землю, чтобы исследовать еще и там отражательную способность местной растительности.
Ошеломленные услышанным накануне рассказом, мы стояли на палубе, смотря на покидающих нас астроботаников.
Мог ли я предполагать тогда, что навеки буду связан с тунгусской тайной!..
В катер спускали приборы. Наташа и Крымов махали нам руками. Капитан дал прощальный гудок, он всегда так делал, внимательный Борис Ефимович.
Низовский перегнулся через релинги и крикнул:
– С Венеры!
– С Марса! – крикнул в ответ Крымов. Он не улыбался, был серьезен.
Катер все уменьшался, прыгая на волнах. Он приближался к зубчатой линии далекой земли. Через час он вернулся.
Мысленно я был в далекой тунгусской тайге.

Послесловие автора

Гипотеза, рассказанная астрономом во время рейса «Седова» в сороковых годах, повела после публикации рассказа к нескончаемым спорам и научным дискуссиям. Они длились более четверти века и продолжаются и сейчас. Возникший интерес к проблеме Тунгусского метеорита послужил поводом для организации самодеятельных научных экспедиций, вслед за которыми в тайгу отправились и официальные экспедиции Комитета по метеоритам Академии наук СССР и филиала ВНИИ геофизики. Все новые и новые гипотезы о природе тунгусского дива не перестают появляться и у нас и за рубежом. Ряду ученых, высказывавших по этому поводу различные точки зрения, присваивались ученые степени. Исследование тунгусского дива продолжается, хотя неоднократно сообщалось, что оно якобы завершено.

Возможна ли жизнь на других планетах?

Да, возможна. Если почти четыреста лет назад, 17 февраля 1600 года, на площади Цветов в Риме за такую высказанную вслух мысль мракобесы сожгли на костре инквизиции замечательного ученого Джордано Бруно, то ныне мало кто из ученых берется защищать былую точку зрения об исключительности нашей планеты, только на которой и появилась в силу необычайного стечения обстоятельств ЖИЗНЬ, увенчанная в результате эволюции Разумом.
Материалистически мыслящие ученые вслед за Фридрихом Энгельсом полагают, что жизнь появится всюду, где условия будут благоприятствовать ее зарождению.
Если не рассматривать существование незнакомых нам форм жизни, скажем, кремниевой, а ограничиться лишь углеродистой, то условия для ее развития в первом приближении таковы: температура не выше +100° С и не ниже –100° С; наличие углерода, входящего основной частью наряду с водой в строение живых организмов; наличие кислорода, главного участника жизненных энергетических реакций живых организмов, конечно, воды и, наконец, отсутствие в атмосфере планеты ядовитых газов.
Все эти условия, казалось бы, могут быть соблюдены лишь в исключительных случаях. Но, если искать их среди бесчисленных звезд и их планетных систем, то по теории вероятностен эта исключительность может оказаться не столь уж редкой. Многие ученые сходятся на том, что таких миров множество, расходясь лишь в оценках количества их: десятки тысяч или миллионы, даже миллиарды.
Особенно интересны, конечно, наши соседи – планеты солнечной системы. До недавнего времени их изучали лишь астрономы, но со вступлением человека в космос к ним полетели автоматические межпланетные станции, советские «Венеры» и «Марсы», американские «Маринеры» и «Пионеры».
Из числа планет – носителей жизни, казалось бы, сразу отпадали планеты-гиганты: Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Они скованы вечным льдом и окружены, как считалось, ядовитыми атмосферами. Однако американский планетолог Карл Саган готов был сделать исключение для Юпитера, в грозовой аммиачной и углекислой атмосфере которого, по его мнению, как раз и могла зарождаться жизнь. Сообщения пролетавших вблизи Юпитера станций «Пионер» пока не дали однозначного ответа на волнующий всех вопрос.
Невыясненным оказалось и положение на самых «подозрительных» с точки зрения существования там жизни планетах Венера и Марс.
Венера допускала наиболее оптимистические гипотезы, проверить которые было особенно трудно, поскольку планета скрыта непроницаемым слоем облаков. В разное время бытовали различные гипотезы об условиях на ее поверхности. Долгое время считалось, что Венера – сестра Земли, что на ее поверхности температура колеблется в допустимых для существования белков пределах. Однако более точные сведения, полученные от советских и американских автоматических станций, почти убили такую веру ученых в благоприятные условия на Венере. Температура там, по-видимому, исчисляется сотнями градусов по Цельсию, а состав атмосферы говорит о преобладании в ней углекислого газа при ничтожном количестве кислорода и паров воды. Противоречивыми оказались оценки периода вращения Венеры вокруг своей оси. Если первоначальная радиолокация, по свидетельству академика Котельникова и члена-корреспондента Академии наук СССР И. Шкловского, установила период вращения в девять с долями дней, то последующие исследования дали уже совсем неожиданный результат – более двухсот дней при вращении в обратную, чем предполагали, сторону. С советской автоматической станцией, опустившейся на поверхность Венеры, связь, как известно, сразу же была потеряна.
Теперь ученые склоняются к мысли о непрохождении радиосигналов через венерианскую атмосферу. Это делает многие выводы о природе Венеры сомнительными. Тайны ее ждут своего разрешения.
Не менее загадочно обстоит дело и с другой «обещающей» планетой – с Марсом.

Что представляет собой Марс?

Марс – планета почти вдвое меньшей массы, чем Земля. Он удален от Солнца на расстояние, в полтора раза большее, чем Земля.
Марс вращается вокруг своей оси за 24 часа 37 минут.
Ось вращения его наклонена к плоскости орбиты примерно так же, как и у Земли. Поэтому на Марсе происходит та же смена времен года, как и у нас.
Установлено, что Марс окружен очень разреженной атмосферой, состав которой расценивался по-разному. Долгое время полагали, что углекислоты в ней примерно то же процентное содержание, что и на Земле, однако кислорода отмечали лишь сотую долю от земного содержания. Исследования автоматических станций, становившихся искусственными спутниками Марса, внесли полную сумятицу в представление о составе марсианской атмосферы. Оказалось, что основной ее состав – углекислота, кислорода же и паров воды – ничтожное количество. Это никак не вязалось с заснятой поверхностью Марса, на которой отчетливо видны были русла былых рек, берега больших водоемов, характерные признаки водной эрозии. Напрашивался вывод, что когда-то вода на Марсе была в немалом количестве. Американские ученые выступили с гипотезой о двух равновесных состояниях марсианской атмосферы: известном сейчас и прежнем, когда она была сопоставима по плотности и составу с земной. Оставалось решить, почему изменилась марсианская атмосфера.
В этом плане интересна гипотеза советского астронома Ф. Ю. Зигеля. Он обратил внимание на устойчивые тригональные системы среди планет нашего Солнца. Так на орбите Юпитера, кроме него самого, еще две группы астероидов – троянцы, опережающие и догоняющие. Расстояния между ними и Юпитером равны расстоянию их до Солнца. Все эти космические образования, как и Солнце, находятся в вершинах равносторонних треугольников. Такое же образование замечено и около Земли, имеющей, как оказывается, не только спутника Луну, но и еще пылевидного спутника (облака Кордылевского), составлявших все вместе с Землей тригональную систему. Возможно, что Марс, Фаэтон, существовавший на орбите нынешних астероидов, его вероятных осколков, а также Луна когда-то находились на одной общей орбите, составляя тригональную систему. После гибели Фаэтона, распавшегося на астероиды, равновесие было нарушено, Марс и Луна перешли на собственные орбиты, более близкие к Солнцу. Получая от светила больше тепла, эти планеты потеряли свои атмосферы: Луна полностью, а Марс большую ее часть. Через какое-то время Луна прошла в «опасной» близости от Земли и была захвачена ею, Марс же обрел устойчивую орбиту, на которой находится и поныне. В его атмосфере остались лишь тяжелые молекулы углекислоты, а более легкие: азота и кислорода, обретя тепловые скорости, превышающие скорость убегания от планеты, много меньшую, чем на Земле, улетели безвозвратно в космос, так же как и водород, и пары воды. Все открытые водоемы и реки на Марсе испарились, поскольку вода уже не могла в них сохраниться при новой разреженной атмосфере.
Во время этой гипотетической предыстории Марса на нем могла развиться жизнь, впрочем, точно так же, как и на столь же гипотетическом Фаэтоне, планете, по размерам своим приближающейся и к Марсу, и даже к Земле. После катастрофы, происшедшей с Фаэтоном, в измененных условиях жизнь на Марсе должна была или исчезнуть, или приспособиться к новым условиям. В этих новых условиях жизнь не исключена, но и не доказана, хотя многие наблюдения прежних лет говорят в пользу ее существования. Не прояснили проблемы и последние автоматические станции американцев, исследовавшие поверхность Марса.
Особенное внимание всегда привлекали так называемые марсианские каналы, эти геометрически правильные образования на поверхности Марса, идущие по дугам больших кругов и покрывающие планету правильной сеткой. Ни на одном космическом теле, кроме Марса, таких образований не замечалось. Особенность их заключалась еще и в том, что они появлялись и исчезали в соответствии со сменой времен года, отражая распространение весной зеленой волны, идущей от полюсов к экватору сначала в одном, потом в другом полушарии. На полюсах Марса были обнаружены белые шапки, которые могли быть водой или твердой углекислотой. Они таяли поочередно в «летнее» время каждого полушария, окружаясь темной полосой как будто влажной почвы.
Все это позволило высказать предположение, что на Марсе есть растения. Их изучала новая наука астроботаника.

Что такое астроботаника?

Эта наука создана одним из выдающихся советских астрономов, ныне покойным членом-корреспондентом Академии наук СССР Гавриилом Адриановичем Тиховым.
Тихов первый сделал фотоснимки Марса через цветные светофильтры. Этим путем ему удалось точно установить окраску и закономерность ее смены в разных частях планеты в разное время года.
Особенно интересными оказались пятна, названные когда-то морями. Эти пятна меняли окраску с зеленовато-голубым оттенком весной на бурые летом и на коричневые тона зимой. Тихов провел параллель этих изменений с переменой окраски вечнозеленой тайги в Сибири. Зеленая весной, голубоватая в дымке, тайга в летнюю пору буреет, а зимой обретает коричневый оттенок.
В то же время окраска обширных пространств Марса оставалась неизменной – красновато-коричневой, во всем подобной окраске земных пустынь.
Предположение о том, что меняющие окраску пятна Марса – зоны сплошной растительности, требовало доказательств.
Попытки обнаружить спектральным методом на Марсе хлорофилл, обеспечивающий фотосинтез и жизнь земных растений, не увенчались успехом.
Земные растения, как сообщено в рассказе, характерны еще и тем, что, сфотографированные в инфракрасных лучах, они получаются на снимках белыми, словно покрытые снегом. Если бы зоны предполагаемой на Марсе растительности получились на снимках в инфракрасных лучах такими же белыми, можно было бы не сомневаться в существовании растительности на Марсе.
Однако новые снимки Марса не подтвердили смелых предположений.
Но это не смутило Г. А. Тихова. Он подверг сравнительному исследованию отражательную способность растений на Юге и на Севере.
Результаты оказались поразительными. Белыми на фотоснимках в инфракрасных, тепловых лучах получались только растения, которые отражали, не используя эти лучи. На Севере растения (например, морошка или мхи) не отражали, а поглощали тепловые лучи, которые были для них отнюдь не излишними. На снимках в инфракрасных лучах северные растения не выходили белыми, как не выходили белыми и зоны предполагаемой растительности Марса.
Это исследование, подкрепленное полярными и высокогорными экспедициями учеников Тихова, позволило ему сделать остроумный вывод, что растения, приспосабливаясь к условиям существования, обретают способность поглощать необходимые и отражать ненужные лучи. На Юге, где солнца много, растения не нуждаются в тепловых лучах спектра и отражают их, на Севере, бедном солнечным теплом, растения не могут позволить себе такой роскоши и стремятся поглотить все лучи солнечного спектра. На Марсе, где климат особенно суров и солнце скупо, растения, естественно, стремятся поглотить как можно больше лучей, и понятны неудачи сравнения в этом отношении марсианских растений с южными растениями Земли. Они скорее похожи на растения Арктики.
Придя к такому выводу, Тихов нашел также и разгадку неудач, связанных с попытками найти на Марсе хлорофилл. Дальнейшее изучение этого вопроса все больше убеждало Тихова в сходности развития марсианских растений и земных. Он обнаружил на Марсе зоны растительности, как он считал, в обширных пустынях, по отражательной способности подобные тем, которые растут у нас в пустынях.
Интересны сообщения Тихова о массовом цветении некоторых областей марсианских пустынь ранней весной. По цвету и характеру эти зоны цветения на Марсе очень напоминают, по его мнению, огромные пространства пустынь Средней Азии, на короткое время покрывающиеся сплошным ковром красных маков.
В последнее время своей деятельности Тихов высказывал также предположения о возможной растительности на Венере.
Не все ученые разделяли точку зрения Г. А. Тихова. Полет к Марсу автоматических станций «Марс» и «Маринер» не принес исчерпывающих доказательств в пользу существования или отсутствия какой-либо растительности на Марсе. Об этом все еще можно лишь гадать. Астроботаника ждет нового этапа своего развития.

Есть ли каналы на Марсе?

Впервые эти странные образования были обнаружены Скиапарелли во время великого противостояния в 1877 году. Они представились ему правильными прямыми линиями, сетью покрывающими планету. Он назвал их «каналами», первым высказав осторожную мысль, что это искусственные сооружения разумных обитателей планеты.
Мнения о каналах Марса периодически меняются до сих пор. Автоматические межпланетные станции передали на Землю множество фотографий поверхности Марса, где никаких каналов не обнаруживается. Однако на фотографиях, снятых с помощью земных телескопов, эти каналы просматриваются. Похоже, что эти таинственные образования не видны с близкого расстояния и не представляют собой что-то сплошное, непрерывное. Снятые с близкого расстояния, они как бы подобны типографскому тексту, снятому через микроскоп. Рассмотреть буквы, прочесть фразы, конечно, невозможно.
Много трудов в изучении марсианских каналов вложил выдающийся американский астроном Лоуэлл. Создав специальную обсерваторию в пустыне Аризона, где прозрачность воздуха благоприятствовала наблюдениям, Лоуэлл открыл и изучил огромное число каналов. Он разделил их на главные артерии (наиболее заметные, двойные, как он утверждал, каналы), которые шли от полюсов через экватор в другое полушарие, и на подсобные каналы, идущие от главных и пересекающих зоны в различных направлениях по дугам больших кругов, то есть по наикратчайшему пути по поверхности планеты. В ту пору казалось, что Марс не имеет заметных гор. Ныне его гористый рельеф установлен фотоснимками с близкого расстояния.
Лоуэлл говорил о двух сетях каналов: одной, связанной с южной полярной областью тающих льдов, и другой – с такой же северной областью. Эти сети были видны попеременно. Когда таяли северные льды, можно было заметить каналы, идущие от северных льдов; когда таяли южные льды, телескоп фиксировал каналы, идущие от южных льдов.
Лоуэлл объявил о существовании грандиозной системы ирригации, созданной марсианами, использующими воды тающих полярных льдов. Он даже вычислил, что мощность их водонапорной системы должна в 4 тысячи раз превышать мощность Ниагарского водопада.
Подтверждение своей мысли Лоуэлл видел в том, что каналы появлялись постепенно по мере таяния льдов. Они удлинялись как бы по мере продвижения по ним воды. Установлено, что расстояние в 4250 километров по поверхности Марса удлиняющийся канал (или вода в нем), но скорее всего волна появляющейся в результате орошения растительности проходит за 52 дня, что составляет 3,4 километра в час (скорость пешехода!). Луэлл увидел даже в точках пересечения каналов темные пятна, которые назвал городами, или оазисами.
Однако не только в наши дни межпланетных автоматических станций, но и во времена Лоуэлла при рассмотрении Марса в более сильные телескопы каналы «исчезали». Идея Лоуэллла не нашла всеобщего признания. Поскольку вместо каналов удавалось увидеть лишь скопления отдельных точек, каналы стали приписывать оптическому обману (глаз ведь склонен соединять рассыпанные точки в прямые линии!).
Г. А. Тихов впервые сфотографировал каналы Марса в Пулковской обсерватории. Фотопластинка не глаз, она не способна впасть в ошибку.
Дальнейшее фотографирование марсианских каналов Тремплером привело к созданию целой карты марсианских каналов, где их насчитывалось до тысячи штук. И все же… однозначного ответа на вопрос о существовании каналов нет. Хотя их окраска во всем соответствует окраске пятен, считавшихся Тиховым зонами сплошной растительности. Они так же «зеленеют» весной, буреют осенью, становятся коричневыми, сливаясь с фоном пустынь зимой.
Ширина каналов (если бы они были) могла достигать от ста до шестисот километров. Это привело к мысли, что каналы вовсе не каналы, не открытые выемки с текущей в них водой, а скорее полосы растительности, или оазисы, расположенные над водоводами, питающими растительность талой водой полюсов.
Скептики предпочитают считать каналы геологическими образованиями, трещинами или разломами. Но надо сказать, что в этом случае снимки с близкого расстояния отметили бы подобные образования с особой отчетливостью.
Очевидно, вопрос о существовании каналов и растительности на Марсе будет решен одновременно. И в случае положительного решения тотчас встанет вопрос об их искусственном происхождении и о том, кто их мог создать.

Каковы обстоятельства Тунгусской катастрофы 1908 года?

На основании показаний более тысячи очевидцев – корреспондентов Иркутской обсерватории установлено:
Ранним утром 30 июня 1908 года по небосводу над тунгусской тайгой пролетело огненное тело (характер болида), оставляя за собой след как падающий метеорит.
В семь часов утра по местному времени над лесом близ фактории Вановара возник ослепительный шар, казавшийся ярче солнца. Он превратился в огненный столб, который уперся в безоблачное небо.
Прежде ничего подобного при падении метеоритов не наблюдалось. Не было подобной картины и после падения на Дальнем Востоке сихотэалинского метеорита, рассыпавшегося в воздухе. Его осколки загрузили несколько вагонов. От Тунгусского же метеорита не удалось найти ни одного осколка.
Сразу после падения был слышен удар, многократно повторившийся, словно гром, перешедший в раскаты. Звук был слышен за тысячи километров от места катастрофы.
Вслед за звуком пронесся ураган страшной силы, срывавший с домов крыши и валивший заборы на расстоянии сотен километров.
В домах звенели стекла, останавливались часы, колебались полы. Содрогание земной коры было отмечено сейсмологическими станциями в Иркутске, Ташкенте, Иене (Германия). В Иркутске (ближе к месту катастрофы) отметили два толчка. Второй был слабее и, по утверждению директора станции, был вызван воздушной волной, дошедшей до Иркутска с опозданием вслед за земной.
Воздушная волна была зафиксирована также и в Лондоне и дважды обошла земной шар.
В течение трех дней после катастрофы на территории Европы и севере Африки в небе на высоте 86 километров наблюдались светящиеся облака, позволявшие ночью фотографировать (под Москвой) и читать газеты (на парижских бульварах).
Академик А. А. Полканов, находившийся тогда в Сибири, ученый, умевший наблюдать и точно фиксировать виденное, записал в дневнике: «Небо покрыто плотным слоем туч, льет дождь, и в то же самое время необычайно светло. Настолько светло, что на открытом месте можно довольно свободно прочесть мелкий шрифт газеты. Луны не должно быть, а тучи освещены каким-то желто-зеленым, иногда переходящим в розовый, светом». Если бы этот загадочный свет, замеченный академиком Полкановым, был отраженным солнечным светом, он был бы белым, а не желто-зеленым и розовым.
Спустя двадцать лет советская экспедиция Кулика побывала на месте катастрофы. Результаты многолетних поисков экспедиции точно переданы астрономом в рассказе.
Предположение о падении в тунгусскую тайгу грандиозного метеорита хотя и более привычно, но не объясняет:
а) Отсутствие каких-либо осколков метеорита.
б) Отсутствие воронок или кратера.
в) Существование в эпицентре катастрофы стоячего леса.
г) Наличие после взрыва грунтовых вод под давлением.
д) Фонтан воды, бивший в первые дни после катастрофы.
е) Появление ослепительного, как солнце, шара в момент катастрофы.
ж) Несчастные случаи с эвенками, якобы побывавшими в месте катастрофы в первые дни.
з) Удивительный феномен роста уцелевших из-за рельефа местности деревьев, которые растут в десять раз быстрее, чем прежде, или так же быстро вырастают там вновь.
и) Содержание в годичных слоях спиленных в районе катастрофы деревьев радиоактивных элементов.
Внешне картина тунгусской катастрофы полностью совпадает с картиной атомного взрыва.
Предположение такого взрыва в воздухе над тайгой объясняет все обстоятельства катастрофы следующим образом:
Лес в центре стоит на корню, поскольку взрыв произошел на высоте до десяти километров и воздушная волна, ринувшись сверху, валила деревья, когда удар приходился под углом, вертикальным же ударом лишь срывала сучья фронтом волны, оставляя деревья на корню.
Светящиеся облака – действие улетевших ввысь остатков радиоактивного вещества, продолжавшего свой распад в верхних слоях атмосферы.
Выпавшие на землю остатки радиоактивного вещества вместе с соками попадали в деревья, откладываясь в годичном слое, соответствующем 1908–1909 годам.
Эти же радиоактивные вещества служат стимуляторами роста деревьев, что не объяснялось до сих пор никем.
При возгонке, превращении в пар всего взорвавшегося вещества, исключалось нахождение каких-либо остатков взорвавшегося тела,

Возможен ли взрыв радиоактивного метеорита?

Нет, невозможен. В метеоритах встречаются все те вещества, какие находят на Земле. Содержание, скажем, урана в метеоритах составляет около одной двухсотмиллиардной доли процента. Для цепной реакции ядерного взрыва требуется уран-235 или плутоний, не встречающийся в природе, притом в исключительно чистом виде. Взрыв неизбежен, если урана-235 или плутония будет больше, чем критическая масса, взрывающаяся сама по себе. Если бы такой метеорит, допустим это на минуту, по капризу природы образовался где-то во вселенной, он должен был взорваться в первый же миг своего существования.
Если предположить ядерный взрыв в тунгусской тайге в 1908 году, приходится допускать искусственное происхождение взорвавшегося вещества, которое могло служить топливом космического корабля с другой планеты, потерпевшим аварию над тунгусской тайгой.

Можно ли связать гибель космического корабля с Марсом?

Чтобы подтвердить предположение, высказанное в рассказе астрономом, нужно не только проанализировать все обстоятельства тунгусской катастрофы, но и знать о Марсе много больше, чем мы знаем.
По подсчетам астронавигаторов, 1908 год был невыгодным для прямого перелета с Марса на Землю, но если лететь на Землю через Венеру, которая как бы подвезет корабль к Земле, то этот год был самым выгодным.
Если предполагать посещение инопланетян с другой звезды, то их звездолет не мог опускаться к Земле, он должен был бы остаться на околоземной орбите, направив на поверхность планеты исследовательскую «шлюпку» – малый космический корабль на ядерном топливе, который и погиб, так и не осуществив контакта. В ту пору у людей не было аппаратов для слежения за искусственными спутниками Земли. Никто не заметил чужепланетный звездолет на околоземной орбите.

Как была встречена гипотеза о гибели корабля?

На первых порах после публикации рассказа-гипотезы «Взрыв», (1946 г.), а вслед за тем рассказа «Гость из космоса» (1951 г.) ученые обрадовались увеличению интереса к метеоритике, к Тунгусскому метеориту. Но потом специалисты по метеоритам во главе с председателем комитета по метеоритам Академии наук СССР академиком В. Г Фесенковым и ученым секретарем комитета Е. Л. Криновым объявили такую гипотезу антинаучной и повели планомерную борьбу с ее сторонниками.
Но не только ее сторонники, но и просто любознательные ученые, заинтересовавшись загадкой тунгусского дива, стали организовывать экспедицию в тунгусскую тайгу. Таких экспедиций насчитывается со времени публикации рассказа несколько десятков. Ученые из Москвы и Ленинграда, из Томска, Иркутска и Башкирии и из многих других мест нашей страны, кто за свой счет, кто войдя в запланированные экспедиции под руководством доверенных ученых, искали в тайге опровержения или подтверждения крамольной гипотезы.
Особенно эффективны были многократные экспедиции ВНИИ геофизики под руководством А. В. Золотова, которому за его работы по выяснению природы тунгусского взрыва была присвоена степень кандидата физико-математических наук. Он опубликовал монографию «Проблема Тунгусской катастрофы 1908 года», предисловие к которой написано вице-президентом Академии наук СССР академиком Б. П. Константиновым. В этой работе автор приходит к выводу, что тунгусский взрыв мог быть вызван лишь выделением внутренней энергии вещества.
Кандидат физико-математических наук В. Н. Мехедов из Объединенного института ядерных исследований, исследуя золу деревьев в районе тунгусской катастрофы на радиоактивность, так заканчивает свою работу: «Другими словами, мы снова (как бы фантастично это ни выглядело) возвращаемся к предположению о том, что тунгусская катастрофа вызвана аварией космического корабля, топливом для двигателя которого служило антивещество» (Труды Объединенного института ядерных исследований, г. Дубна, 6-3311, Лаборатория ядерных проблем, В. Н. Мехедов, «О радиоактивности золы деревьев в районе тунгусской катастрофы», 1967 г.). К выводу о повышенном содержании радиоактивных веществ в годичных слоях 1908–1909 годов у деревьев из района тунгусского взрыва пришли также и А. В. Золотов в НИИ геофизики, и участники томской экспедиции в районе катастрофы на Подкаменной Тунгуске, установившие там факт мутации деревьев.
Помимо этого установлено, что барограмма, записанная приборами 30 июня 1908 года в Лондоне, никак не походит на диаграмму химического взрыва, а точностью воспроизводит картину ядерного взрыва.
Тем не менее специалисты по метеоритам предпочли выдвинуть новую гипотезу о том, что в воздухе взорвалось в тепловом взрыве ядро ледяной кометы.

Могла ли взорваться ледяная комета?

Спор между фантастом и учеными давно сменился спором между различными группами ученых. А. В. Золотов досконально проанализировал возможность взрыва ледяной кометы, на которой настаивал академик В. Г. Фесенков и другие работники Комитета по метеоритам. Оказалось, что тепловой взрыв, мгновенная возгонка куска льда возможна за счет уплотнения воздуха перед летящим ледяным телом лишь в том случае, когда скорость его превышает 40 километров в секунду. Какова же была подлинная скорость тунгусского тела? Тремя различными путями была получена одна и та же цифра порядка 1–1,6 километра в секунду. Об этом говорит то, что тело одновременно видели и слышали, что исключалось при скоростях порядка сорока и больше километров в секунду, как считалось прежде и как требовалось для кометной гипотезы.
Характер вывала леса показывает, что там наложились результаты воздействия двух волн: взрывной и баллистической. А. В. Золотов сумел определить долю баллистической волны от взрывной, а зная величину, характеризующую взрыв, установил силу баллистической волны и скорость летевшего тела 1,6 километра в секунду.
Независимо от А. В. Золотова еще много раньше строго научно подошел к вопросу о скорости тунгусского тела известный аэродинамик и авиаконструктор из группы Антонова, автор хороших советских планеров А. Ю. Моноцков. Обработав показания огромного числа очевидцев – корреспондентов Иркутской обсерватории он попробовал определить скорость, с какой летел предполагаемый «метеорит» над различными районами Сибири. Он составил карту, нанеся траекторию полета и время, в какое «метеорит» был замечен очевидцами в разных точках траектории. Составленная Моноцковым карта приводила к неожиданным выводам: «метеорит» пролетал над землей, тормозя… Моноцков вычислил скорость, с какой «метеорит» оказался над местом взрыва в тунгусской тайге, и получил 0,7 километра в секунду (а не 40–60 километров в секунду, как до того считалось). Скорость эта приближается к скорости полета реактивного самолета и сопоставима с вычисленной А. В. Болотовым величиной. Моноцков пришел к выводу на основании своей карты, что имеет дело с «летательным аппаратом», с межпланетным космическим кораблем. Если бы метеорит упал с такой ничтожной скоростью, то, исходя из выводов аэродинамики, получается, что для того, чтобы произвести наблюдаемые разрушения в тайге, соответствующие взрыву миллиона тонн взрывчатого вещества, он должен был обладать массой не в миллион, как считалось, а в миллиард тонн и по меньшей мере километром в поперечнике, чего, по свидетельству всех очевидцев, безусловно, не было. Порядок величин скорости, вычисленных А. В. Болотовым и А. Ю. Моноцковым, совпадает, резко отличаясь от предположений специалистов по метеоритам, не подкрепленных никакими расчетами. Приходится поражаться, что в научных исследованиях ученые ради защиты своих первоначально высказанных взглядов пренебрегают достоверными фактами, их опровергающими.
Кандидат наук, доцент Московского авиационного института Ф. Ю. Зигель, давний сторонник гипотезы о ядерном взрыве в тунгусской тайге в 1908 году, пошел еще дальше Моноцкова в анализе карты полета тунгусского тела. Он убедительно показал, что «тело», пролетая с юга на север между Канском и Иркутском, над Кежмой резко повернуло на восток (его видели в Преображенке, в двухстах километрах на восток от места взрыва), а к Вановаре «тело» подлетало с востока, взорвавшись в шестидесяти километрах к северу от нее. Таким образом получается, что «тело» двигалось к месту своей гибели с юга, а подлетело с востока. Подобный маневр петли (не говоря уже о торможении, отмеченном Моноцковым) способен произвести отнюдь не метеорит, а лишь летательный аппарат, пилотируемый или телеуправляемый.

Упорные поиски, моделирование, новые гипотезы

К варианту восточной гипотезы пришли и работники Комитета по метеоритам Академии наук СССР Игорь Зоткин и Михаил Ци-кулин. Они пытались воспроизвести развал деревьев на модели, где взрыв имитировался бикфордовым шнуром. При некоторых положениях шнура натыканные внизу спички, имитирующие деревья тайги, разваливались схожим образом с действительной картиной катастрофы. Правда, угол наклона шнура выбирался произвольно и был крутым, что не соответствовало непосредственным наблюдениям очевидцев, оценивающих наклон траектории менее десяти градусов. Крутой угол падения тела исключал возможность видеть его на значительном удалении, однако авторы модели пренебрегали этим.
Другие ученые за океаном, американцы из института теории относительности Джексон и Рейн, не побывав в тунгусской тайге, не ознакомившись с деталями многочисленных исследований и опираясь лишь на один из выводов авторов модели тунгусской катастрофы и крутой угол наклона бикфордова шнура, выдвинули новую экстравагантную гипотезу о том, что тунгусское тело было «черной дырой», то есть коллапсировавшей когда-то до размеров пылинки звездой, обладающей гигантской массой. Она якобы прошила земной шар насквозь. Неувязки малообоснованного вывода американских ученых сразу бросаются в глаза. Напрасно они ищут подтверждения своим выводам в судовых журналах кораблей-антиподов тунгусской тайги, плававших в тот день где-то на противоположной точке земного шара, напрасно ищут возможных свидетелей феномена вылета «черной дыры» – пылинки из океана. Кажется странным, как специалисты по теории относительности пренебрегают тем, что дело не в размерах пылинки, если даже и допустить ее существование, а в том, что масса ее должна была намного превышать массу Солнца. И не прошила бы эта грандиозная гравитационная масса нашу бедную планету, а, взаимодействуя с нею, сбила бы ее с орбиты вокруг Солнца, не говоря о других катаклизмах. Американские ученые не были первыми в выдвижении гипотез о тунгусском диве. Нобелевские лауреаты Коун и Либи на десяток лет раньше выдвигали предположение, что тунгусский взрыв был аннигиляцией вещества и антивещества, к каким выводам пришел и Мехедов из Дубны, правда отнеся это антивещество не к природному метеориту, а к топливу неведомого космического корабля.
Интерес к загадке тунгусской катастрофы не ослабевает. Конечно, трудно признать, что мы имеем дело не просто с феноменом природы, а с результатом чьей-то разумной деятельности. Однако в наши дни, когда собираются всемирные конференции по поводу связи с внеземными цивилизациями, отбрасывать без рассмотрения такой вариант было бы ненаучно. Надо думать, что окончательное решение проблемы останется за беспристрастной наукой.
Автор не счел возможным коренным образом менять опубликованные прежде комментарии, ограничившись лишь необходимыми уточнениями в связи с последними достижениями науки.

Пластинка из слоновой кости

Шахматы возникли в Индии около 570 года нашей эры.
Г. Мэррей. История шахмат.

Баренцево море!
Качка началась страшная. Чемоданы вырвались из-под койки и вот уже час носились вместе со стулом по каюте. Встать с койки не было сил. Тело взлетало высоко, потом проваливалось в бездну. К горлу подступал комок, зубы сжимались.
И все же предстояло идти в кают-компанию! Капитан Борис Ефимович требовал, чтобы пассажиры непременно являлись к обеду.
Палуба накренялась, убегала из-под ног. Вокруг корабля висел непроглядный туман. Капитан нарочно отошел подальше от Новой Земли, хотя именно на нее держал курс. Он оставался самим собой, Борис Ефимович, неторопливый, выжидающий и все же успевающий сделать за рейс больше всех других капитанов.
Когда я добрался наконец до кают-компании, капитан сидел на председательском месте, невысокий, сухой, подтянутый и, как всегда, приветливый. Он встретил меня веселым, чуть насмешливым взглядом. Я мог утешиться, посмотрев на бодрых моряков, сидевших по одну сторону стола, и таких же жалких, как я, страдающих от качки пассажиров по другую его сторону.
– Неужели против морской болезни нет средств? – спросил я доктора, с ужасом поглядывая, как моряки принялись за ненавистную мне сейчас еду.
Врач пожал плечами, а капитан ответил за него:
– Есть средство. Мы, моряки, стараемся работать больше.
– Поставьте нас кочегарами, – взмолился я.
– Смотрите, припомню! – пригрозил капитан и вдруг спросил:
– А в шахматы кто тут играет?
Оказалось, что играть умеют все, кроме старшего механика Карташова.
– Турнир, что ли, организуйте, – предложил капитан.
– Какая тут игра! – махнул рукой второй помощник, глядя на наши зеленые лица.
– Не скажите, не скажите, – серьезно произнес капитан. – Шахматы для нас, полярников, большое дело! Они приходят на помощь в очень тяжелых случаях. Вспомните челюскинцев. Раздавленный корабль на дно пошел. Остались люди на голом льду за тысячи миль от жилья. Самолеты в Арктику тогда еще не летали. А челюскинцы на льду шахматный турнир устроили. Играть в шахматы можно было только при крепкой вере в помощь, которую пришлет им Советская страна. И пришла помощь, пришла… шахматный турнир едва закончили.
Пассажиры вяло кивали, не притрагиваясь к еде.
– Так вот о шахматах, – капитан загадочно улыбнулся. – Арктическая это теперь игра. Матчи между островами постоянно разыгрываются. А известна эта игра была в древние времена в далекой жаркой стране, в Индии. И пришлось мне недавно в этом самому убедиться.
– Когда это вы убедились? – спросил старший помощник. – Не во время ли последнего рейса, когда торговый пароход на Дальний Восток перегоняли?
– Вот именно. Надо было этот торговый пароход до начала арктической навигации доставить из Архангельска во Владивосток, – начал рассказывать капитан. – Мне это и поручили. Маршрут был интересный. Через Гибралтар, Суэцкий канал. В последние годы английского владычества в Индии довелось нам зайти в Калькутту. К вечеру я съехал на берег, побывал у портового начальства, потом пошел посмотреть, что за город. Порт грязный, обыкновенный. Пакгаузы длинные, низкие. Улицы асфальтированные, дома и автомобили европейские, ну а нищие… это уже местные. На перекрестке – полисмен.
Поражала пестрота нарядов. Не нарядная пестрота, а пестрота контраста. Европейцы в белых костюмах и пробковых шлемах и полуголые люди в рубищах, худые, с огромными черными глазами. Медлительные прохожие б чалмах и шумные английские солдаты, не побывавшие на немецких фронтах, – береты, рубашки хаки… Прекрасные леди в автомобилях и нищие на панелях…
Мне хотелось приобрести какую-нибудь местную безделушку на память об Индии. Я остановился перед витриной лавочки, но увидел там только дешевенький товар – конечно, американского, реже английского производства.
Прохожие в Калькутте ходят медленно, часто останавливаются, словно спешить некуда. Впрочем, жарко там.
Сначала я не обратил внимания, что многих идущих останавливал бедно одетый индиец. В руках он держал вечную американскую ручку, которую и предлагал прохожим. Вначале я подумал, что ему хочется продать ее. Один прохожий взял эту ручку. Индиец протянул ему книгу в переплете, и прохожий что-то написал на белом листке.
Хмурый полицейский направился к индийцу. Прохожий завернул за угол. Индиец тоже быстро зашагал. Видно, полицейскому было лень идти быстро в такую жару. Он остановился.
Индиец поравнялся со мной, прямо-таки ожег меня своими чернущими глазами и сказал по-английски:
«Моряк, все люди должны бороться против войн. Подпишите воззвание».
Так вот зачем у него американский «паркер»!
Я улыбнулся и ответил тоже на английском языке:
«Благодарю за обращение, но я уже подписал это воззвание».
«Подписали? Уже? – не то удивленно, не то обрадованно сказал индиец. – Где же?» «В Ленинграде», – ответил я.
Индиец преобразился, как будто узнал старого знакомого. Он стал трясти мою руку, глядя мне в глаза и улыбаясь.
«Вы русский? Вы советский человек? – взволнованно говорил он. – Как я рад, что вас встретил! Мы так много думаем о вашей стране…»
Полисмен прошел мимо нас, заложив руки за спину. Индиец не обратил на него внимания.
«Вы первый советский человек, которого я вижу, – говорил он. – Мне бы хотелось… Знаете, возьмите этот подарок. Здесь знаки величайшей мудрости. Законы перемен. Они были найдены при раскопках».
Индиец сунул мне в руку пластинку из слоновой кости с вырезанными на ней рисунками.
Это была тончайшая работа древних мастеров. Как неожиданно исполнилось мое желание!
Индиец простился со мной. Я решил идти на набережную, где меня ждал катер с корабля.
Прежде чем завернуть за угол, я оглянулся.
Индиец остановил группу прохожих и что-то горячо говорил им. Среди них были двое солдат в беретах. Индиец протягивал вечную ручку. Кто-то взял предложенное перо. Прохожие подписывали воззвание.
Полисмен подошел к ним в сопровождении какого-то человека в штатском и закричал. Индиец возразил и возвысил голос, видимо протестуя. Прохожие тоже зашумели. Английские солдаты отошли в сторону. Полисмен и шпик схватили индийца за руки. Индиец вырывался и кого-то искал глазами. Полицейские тащили его на мостовую, он упирался.
Прохожий, у которого остались вечная ручка, книга и бланк воззвания, что-то кричал вслед арестованному. Полицейский угрожающе повернулся к нему.
Тогда человек, оставивший у себя книгу и ручку, быстро зашагал по тротуару и тотчас остановился перед двумя другими прохожими, протягивая ручку и книгу.
Мне нужно было спешить на набережную. Я ощупал в кармане тонкую пластинку из слоновой кости.
– Что же было нарисовано на пластинке? – спросил второй помощник.
– Из-за этого я и начал свой рассказ. Ведь шахматы давно стали своеобразным международным языком. Они пришли из Древней Индии. Вот и моя пластинка была украшена золотыми инкрустациями, которые, однако, не были письменами. Изображены на ней были рисунки шахматной доски.
– Где же пластинка? – спросили мы. Капитан хитро улыбнулся:
– Может быть, я отослал ее в Москву, ученым! Уж, верно, она представляла какой-то интерес. Но, если хотите, я нарисую вам, что было на ней изображено.
– Просим, просим! – зашумели мы.
Откуда-то взялась бумага. Капитан нарисовал на ней четыре аккуратных шахматных доски. На две из них он нанес несколько прямых линий, а на двух других старательно нарисовал шахматные фигуры.
– Вот что было изображено на индийской пластинке из слоновой кости. Я просидел над этими рисунками много ночей, но ничего не придумал. А ведь индус сказал мне о какой-то удивительной древней мудрости, заключенной в этих рисунках. Так вот. Может быть, кто-нибудь из вас откроет эту тайну?
Все тотчас принялись срисовывать себе таинственные рисунки. Каждый решил во что бы то ни стало разгадать тайну индийской пластинки.
Два рисунка совершенно непонятны. Почему шахматная доска перечеркнута какими-то линиями? Что это может обозначать?
Два других рисунка, несомненно, представляли положение из двух разных шахматных партий. В первой партии белые проигрывают. У короля нет ни одной фигуры, а у черных слон и конь да еще сильнейшая проходная пешка. Во второй партии явная ничья. Черная ладья против двух связанных коней. Мне бросилось в глаза, что в этих двух позициях, кроме королей, нет ни одной одинаковой фигуры!

Я просидел над индийской загадкой до самого ужина.
Давно у нас в кают-компании не было такого шумного сборища. Говорили только о таинственных рисунках.
Старший механик к ужину опоздал, и капитан послал за ним буфетчицу Катю, кстати сказать страдавшую морской болезнью отчаянно. На ней, бедненькой, лица не было.
Старший механик влетел в кают-компанию с криком:
– Нашел, товарищ капитан! Нашел!
Капитан поднял руку:
– Только после ужина.
Механик, а за ним и все мы принялись за еду.
– Я, конечно, человек не очень ученый… Я практик. Но, по-моему, это гениально, – говорил он, уплетая за обе щеки. – Это просто, так сказать, вклад в науку!
– Но ведь вы же не играете в шахматы! – вскричал доктор.
– И не требуется, – спокойно ответил Карташов.
Ужин был поглощен мигом. Волны ревели за бортом, переваливали наш корабль с боку на бок, а мы сгрудились около старшего механика и слушали его объяснения.
– Вы посмотрите, что нарисовано на первом рисунке. Квадрат. Он касается углами сторон шахматной доски. Из чего состоит вся площадь шахматной доски? Она разбита на этот квадрат и четыре одинаковых прямоугольных треугольника. Вы видите эти треугольники? Они по углам.
– Видим! Видим! – закричали мы.
– А теперь посмотрите на второй рисунок. Вы видите эти же треугольники?
– Не видим. Где они?
– Они соприкасаются гипотенузами… попарно.
– Да, да! Верно!
– Треугольники точно такие же, значит, они занимают такую же площадь. Следовательно, оставшаяся на шахматной доске площадь без треугольников на этом втором рисунке точно такая же, как на первом.
– Конечно, та же самая!
– Ну а посмотрите, из чего она состоит, что это за квадраты? – хитро спросил механик. – Один из них, маленький, построен на малом катете, а другой, побольше, – на большом. А теперь взгляните на квадрат первого рисунка! На чем он построен?
– Ох, черт возьми! На гипотенузе! – закричал доктор.
– Это значит, что площадь квадрата первого рисунка равна площадям двух квадратов второго! Так? – спросил механик, оглядывая нас торжествующе.
– Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов! – вымолвил я вне себя от изумления.
– Я не слышал о таком доказательстве теоремы Пифагора! – восторженно заявил второй помощник.
– Пифагоровы штаны на все стороны равны. Доказать это мне всегда казалось слишком сложным, – признался врач.
– Да, доказательство знаменитого древнегреческого математика, как мне кажется, действительно уступает этой древнеиндийской мудрости, – сказал молчавший до сих пор профессор, участник географической экспедиции. – Это чуть ли не настоящее открытие!
Все мы увлеченно зашумели и тут только обнаружили, что капитана между нами нет. Старший механик был делегирован на мостик, чтобы сообщить о своем открытии.
Я вернулся к себе в каюту и не мог думать о сне. Чемодан по-прежнему старался выпрыгнуть из-под койки, но я не обращал на него внимания. В моем воображении рисовалась таинственная пластинка из слоновой кости, индус с узким темным лицом и пронизывающими глазами и, наконец, рисунки древнего гениального математика, который, может быть, задолго до Пифагора решал геометрические задачи более простым и остроумным способом, чем все последующие поколения!
Но что за шахматные позиции поставил древний математик рядом со своим замечательным доказательством? Какое уважение к древней игре он имел, равняя ее с геометрией!
Я просидел над индийскими позициями целую ночь, весь следующий день и следующую ночь. Кажется, качка не прекращалась. И я все-таки решил индийскую загадку!
Мне открылся целый мир борьбы, неожиданностей, эффектов, ярких, как фейерверк, лукавства, хитрости, смелости, точного расчета и тончайшего остроумия.
Мое сообщение об открытии тайны индусской пластинки было сенсацией. Я обещал разгадку, одинаково интересную для всех.
Кают-компания оказалась набитой до отказа.
Один лишь капитан находился, как всегда, на мостике. Корабль осторожно подбирался к Новой Земле. Мыс Желания, названный так Баренцем в ознаменование его страстного и неосуществленного желания пробиться через льды на восток, остался севернее. Туман все еще скрывал от нас берег.
Я обвел глазами присутствующих:
– Черные в первой позиции неизмеримо сильнее. Позиция белых безнадежна. Не правда ли?
Все согласились.
– Тем не менеее… Они сделают ничью!
– Не может быть! – изумились все играющие, а неиграющие, привлеченные в кают-компанию слухом об индийской загадке, торопили меня, чтобы я скорее открыл им тайну пластинки.
Волнуясь, я стал показывать решение удивительной позиции. Даже неиграющие напряженно смотрели на доску.
Я показывал: 1. d6! Кb5 2. d:e7 Крe5(5)
– Черные ждут появления белого ферзя, чтобы уничтожить его, но… 3. e8=К! – Появляется новый, подлинный герой предстоящей увлекательной борьбы. 3… Сh8 4. Крg8 – чтобы убрать слона с дороги пешки. Черные хитро идут навстречу желанию белых, рассчитывая запереть вражеского короля в ловушке. 4… Кр:e6 5. Кр:h8 Крf7 6. h7!(6) Готово! Замысел черных выполнен. Но почему белые так кротко послушны? Ведь у черных есть ход 6… a3. Но теперь неожиданно бросается в бой белый конь – 7. Кd6+. Взять его нельзя. Белым… пат! Но черные настолько сильны, что могут даже отдать собственного коня, неизбежно проводя неукротимую пешку! 7… Крf8 8. К:b5 a2 9. Кd4(7). Лукавый конь, не правда ли? Он встал так, что черные не могут поставить ферзя. Белым снова будет пат!
– Ишь, ты! – восхитился кто-то из окружающих меня.
– Но черные не уступают белым в изобретательности, и вместо ферзя они поставят…
– Так не коня же! Что толку! – отозвался тот же голос.
– Ладью! – торжествующе возвестил я. – Пата нет, а угроза мата белым есть.
– Это верно, – согласились со мной зрители.
– Итак, 9… a1=Л!. В бой входит новая дальнобойная сила, куда более мощная, чем конь. Но у белого коня есть резвость скакуна и – очередь хода! 10. Кe6+ Крf7 11. Кd8+ Крg6. Черные решились. Избегая преследования, они выпускают белого короля (иначе будет повторение ходов). Они увидели далекий финал и свое торжество. Пусть белые проведут своего ферзя и в ту же минуту получат смертельный удар! Но ведь в борьбе выигрывает тот, кто дальше рассчитал! 12. Крg8 Лa8(8). Занесена «черная рука» для смертельного хода Л: d8 мат, но… снова отказываются белые от могучей фигуры и ставят на доску второго коня – 13. h8=К+!. Разящая рука на миг повисла в воздухе, надо отойти черным королем – 13… Крf6 и теперь 14. Кhf7(4), и ничья. Кони встали нерушимо. Черная ладья так и не успела взять коня d8 с матом.
– До чего же здорово! – восхищался доктор.
– А по-другому никак черные не могли? – спросил кто-то.
– Почему же? Могли на первом ходу сыграть 1… Кc4, – показал я. – Тогда 2. d:e7 Крe5 3. e8=К(9) Сh8 4. h7! a3 5. Крg8 Кр:e6 6. Кр: h8 Крf7 7. Кd6+ Крf8 8. К:c4 a2 9. Кe5!(10) – именно сюда. У белых новый замысел. Атака белым конем принесет вечный шах: 9… a1=Л 10. Кd7+ Крf7 11. Кe5+ Крf6 12. Кd7+ и так далее. Ничья!

– А теперь посмотрите-ка на пластинку из слоновой кости, – предложил доктор.
– Что-нибудь еще? – заволновались зрители.
– А как же! – торжествующе показал доктор. – Вы только вглядитесь. Позиция с двумя конями из главного варианта – это и есть второй шахматный рисунок на пластинке.
– Она получилась из первой, – подтвердил я.
– Это казалось невероятным! Ведь переменились все фигуры! – послышалось со всех сторон.
– Кроме королей, – заметил я.
Действительно! В результате непреложной логики, подобной той, которая вытекала из индийского доказательства теоремы Пифагора, все на доске переменилось. Старые фигуры исчезли, как по волшебству, появились другие в новом, равном соотношении сил.
Все шумно изумлялись выдумке неведомого поклонника шахматной игры.
Когда мы подняли головы от доски, то увидели капитана. Он с улыбкой смотрел на нас.
– Капитан! – выспренно начал врач. – Мы благодарны вам за чудесные индийские творения в области математики и шахмат. Это подлинная поэзия ума!
– Подождите, – прервал я. – Здесь есть еще одна неоткрытая тайна.
– Еще одна? – удивились все и даже капитан.
– Да, да! Я берусь доказать, что никакой пластинки из слоновой кости не было!
– Как так не было? – возмутились все присутствующие.
– Не было, – настаивал я. – Мы должны восхищаться не индийской мудростью, а замечательным поэтическим искусством нашего капитана-этюдиста! Я никак не думал, что наш полярный капитан и есть тот мастер этюдов, произведениями которого я так часто восхищался.
Капитан смеялся. Моряки и полярники с изумлением смотрели на него.
– А ведь неплохое лекарство от морской болезни? – спросил капитан.
– От морской болезни? – все переглянулись.
– В самом деле! А мы и забыли о ней!
– Как же вы догадались? – спросил капитан.
– Очень просто. Ведь черные не могли поставить ферзя, боясь из-за пата связать белого коня.
– Правильно.
– Но ведь ферзь в древние индийские времена не обладал современной дальнобойностью.
– Ох верно! – засмеялся Борис Ефимович. – А я совсем позабыл об этом усовершенствовании шахмат.
– Вот вам последняя тайна пластинки. Ее не было!
– Ошибка! Дело не в шахматах. Пластинка все-таки есть. – Капитан достал из внутреннего кармана кителя небольшую белую пластинку.
С любопытством мы рассматривали ее. Пластинка из слоновой кости! Золотые инкрустации. Таинственные рисунки. Два из них знакомы нам. Это доказательство теоремы Пифагора. А два других вовсе не шахматные! На одном из них очертания страны – Индии и на нем два скрещенных ножа. На другом те же очертания Индостанского полуострова, но на его фоне… пожимающие одна другую руки.
– Вот что подарил мне индиец. Смысл рисунка таков: истинная мудрость, говорят первые рисунки, не во вражде народов Индии, а в их дружбе – заканчивают вторые. Под впечатлением этих рисунков я и составил свой этюд.
– А теорема Пифагора? – спросил старший механик.
– О ней я слышал и раньше. Доказательство было обнаружено при каких-то раскопках. Им увлекался еще Лев Николаевич Толстой. Еще раз простите мою шутку, но она помогла вам вылечиться от морской болезни. Чтобы не страдать от нее, надо найти себе занятие, которое вас поглотит полностью. А я пойду на мостик. Туман раздергивает.
Я пошел за ним следом. Тогда, четверть века назад, когда мы плавали на «Георгии Седове», я не мог рассказать ему, что много лет спустя после публикации этого рассказа я обнаружу в школьном учебнике своего сына доказательство теоремы Пифагора, так знакомое мне по давнему арктическому плаванию. Оно совсем не походило на неуклюжие пифагоровы штаны моих школьных дней. Из ста восьмидесяти доказательств теоремы Пифагора в школьные учебники ныне взято именно древнее индийское, изображенное на призывающей к дружбе пластинке из слоновой кости.

Ныряющий остров

Играя в шахматы, мы приобретаем привычку не падать духом и, надеясь на благоприятные изменения, упорно искать новые возможности.
Б. Франклин. Смысл шахмат

– Уж если говорить о шахматах и таинственных землях, так стоит вспомнить о Ныряющем острове.
– Что это за остров и при чем тут шахматы?
Так начался обычный для нашего арктического плавания вечер в кают-компании «Георгия Седова».
– Этот остров не значится ни на какой карте, – сказал очередной наш рассказчик, огромный человек с седеющими волосами, кудрявыми, как у купидона, и весело прищуренными глазами. – Пошло все с приезда геодезической партии, устроившей на моей полярной станции базу. Начальником партии была боевая девица, занозистая, славная, отчаянная, красивая, только не дай бог ей об этом сказать… Звали ее Таней, то есть Татьяной Михайловной. На Большой земле она, говорят, прыгала с десятиметровой вышки в воду со всякими пируэтами, знала опасные приемы каратэ и здорово играла в шахматы. Первый ее талант в Арктике, конечно, не проверишь, а вот с другими своими талантами она меня познакомила.
– Обыграла в шахматы?
– Да… и в шахматы, – замявшись, ответил рассказчик, почему-то потерев левое плечо, потом оживился. – Можно сказать, досадно обыгрывала. Я ведь не из слабеньких. И с кандидатами в мастера, да и мастерами встречался, когда в отпуску бывал. И не с позорным счетом… А вот с ней… Черт ее знает! Или она на меня так действовала, или курьезным самородком была… Стиль, знаете ли, агрессивный, яркий… Жертвы, комбинации и матовые сети… Сети у нее вообще были опасные… – Рассказчик засмеялся, потом добавил: – Может быть, новая Вера Менчик в ней пропала.
– Почему пропала?
– О том рассказ впереди. Я сам посмеяться люблю, подшутить или разыграть… А тут – разгромит она меня да еще и насмехается. Э-эх! Так и сжал бы ее ручищами вот этими, так бы и сжал! И вбила она однажды в свою голову, что должна произвести съемку Ныряющего острова. А островом таким в наших краях назывался не то остров, не то мель – словом, опасное место. Иные моряки там на берег сходили, а другие клялись, что нет там никакой земли. Я было пытался Таню то есть Татьяну Михайловну, отговорить, да куда там! Предложила она мне в шахматы сыграть на ставку. Будь другая ставка, я бы отказался. А тут если проиграю, то должен ее на остров Ныряющий сопровождать. «Посмотрим, – говорит, – есть ли у этого „богатыря с прищуром“ что-нибудь кроме прищура». Ну, я и проиграл. Не то чтобы поддался, но… одну ее в такое путешествие не хотелось отпускать. А так просто она бы не взяла. Впрочем, может быть, она и по-настоящему у меня тогда выиграла бы. Словом, отправились мы на катере, груженном бревнами плавника, который сибирские реки в море выносят. Опять же ее затея! Непременно хотела на Ныряющем геодезический знак поставить. Захватила она с собой хороших ребят – и своих, и моих. Распоряжалась на моей станции как хозяйка. Везучая она была. Представьте, нашли мы неизвестный по картам остров. Скалистый, угрюмый, совсем маленький. Если он в самом деле под воду уходит, то напороться на него килем никому не понравится.
Нашли мы остров, высадились на него и принялись геодезический знак ставить, целую башню деревянную – прямо маяк. Бревна ворочать – работа нелегкая. Даже на полярном ветру, который разыгрывался, жарко становится. Однако дело к концу… А Таня моя собралась с треногой и геодезией своей на другой край острова – съемки производить. Я, конечно, напросился сопровождать ее в виде чернорабочего: треногу и рейку таскать. На меня глядя, она говорила, что я вполне сам за геодезический знак сойду, если меня на острове оставить. Насмешки ее я покорно сносил и ею совсем не украдкой любовался. Хороша она была в своем ватнике, в мальчишеских штанах и сапогах – закаляла она всегда себя, – стройненькая такая и с косой, которую ветер из-под шапки иногда вырывал. Чудная у нее была коса. Если распустить ее и лицо в волосах спрятать – задохнуться от счастья можно.
Надоели мне рейки, треноги, подошел я и сел у ее ног. Она шапку с меня сбросила и волосы взъерошила. Не передать вам, что я почувствовал… В Арктике, в пустыне, среди скал одни мы с ней. Никого вокруг!
Кровь мне в голову ударила. Вскочил, смотрю ей в глаза. А они смеются, зовут, ласкают… Или показалось мне все это. Ну, сгреб я ее тогда, сгреб Таню мою в охапку, к губам ее неистово прижался. Голова кругом идет, плыву, несусь, лечу…
А тело у нее как стальная пружинка – твердое, гибкое. Вывернулась она из моих ручищ да как закатит мне пощечину, у меня аж круги перед глазами… Уже не лечу, а упал с высот неясных. Словом, оторопел я, а она… Ну, братцы, никому этого не пожелаю, это похуже шахматного проигрыша! Сначала она руку мне в плече вывернула, а потом применила такой прием джиу-джитсу или каратэ, уж не знаю, специально против мужчин такой прием есть, – применила она этот страшный прием… и согнулся я пополам, чуть зайцем не заголосил и на камни повалился. Темно в глазах. Еле в себя пришел. Вижу: она уже далеко, рейку и треногу на плечо взвалила и идет не оглядывается. Поплелся я к геодезическому знаку, сам от стыда сгораю. Подошел к ребятам. Слышу, она распоряжения отдает, на меня не смотрит. Ушам своим не верю – всем отправиться на базу и вернуться за ней только через два дня. Съемку острова сама произведет.
Ребята пожимают плечами. А я молчу. А что я могу сказать? Чувствую себя последним человеком. Меня она не замечает. Лучше бы мне деревянным знаком, бревном на острове торчать – все бы в теодолит свой на меня посмотрела!
А все-таки взглянула она на меня, взглянула, когда катер от берега отходил! И показалось мне, что улыбаются зеленые ее глаза. Все на свете я забыл, готов был в ледяную воду броситься – к ней плыть.
Все же сдержался. Ледяная ванна мне нипочем, а вот как она встретит, каким приемом?..
Долго еще видел ее фигурку на одинокой скале, едва поднимающейся над водой. Смотрела Таня нам вслед! Смотрела! А потом остров исчез в снежном заряде.
Ветер все крепчал. Пошли штормовые валы, совсем как крепостные, отделенные один от другого глубокими рвами. Катерок наш то на бок ложился, то в небо целился, то очертя голову в яму нырял. Кое-кому не по себе стало.
На полярную станцию мы вернулись еле живы. Никогда такого шторма на катере переносить не приходилось. Как мы уцелели – сам не знаю. Я, признаться, даже радовался, что Тани с нами нет.
Но радовался я преждевременно.
Первое, что я сделал, ступив на землю, – побежал в радиорубку, постарался связаться с Таней по радио; походную рацию она все-таки при себе оставила.
Самым страшным был веселый Танин ответ:
«Нет больше загадки Ныряющего острова! Он понемногу уходит под воду. Осталась только скала с геодезическим знаком и еще ваша Таня, которая поздравляет вас с географическим и гидрологическим открытием! Уровень воды в проливе зависит не от Луны, не от времени суток, а от силы и направления ветра».
И мне привет передает.
Вот тогда у меня первые седые волосы и появились. На катере плыть к острову и думать нечего: кверху килем мимо проплывем. Но что делать? Как Таню с острова снять, пока он окончательно не нырнул?
Забил я тревогу на всю Арктику. Радиограммы о бедствии даю панически.
Из радиорубки всю ночь не выходил, о сне и думать не мог. Танин бодрый голос я слушал в репродукторе, как голос своей совести. Как мог я оставить девушку одну? Как мог?..
«Все в порядке, – сообщила она. – Могу еще стоять на спине у своего ныряющего чудовища. Стою около знака и даже ног не замочила. Как только ветер кончится, возьмусь за съемку. Раньше, чем я потребую, катера не высылать».
Катера не высылать! О каком катере может идти речь в такой шторм!
И тут я получил радиограмму от капитана Бориса Ефимовича с борта ледокольного парохода «Георгий Седов». Помните, Борис Ефимович, вы приказ тогда получили идти к острову Ныряющему, снять с него геодезистку?
– Как не помнить! – отозвался наш капитан. – Хорошо помню, в какой шторм к вашей полярной станции подошел. Только сумасшедший мог в такое волнение с берега в шлюпке выйти.
– Что же, я и был сумасшедший, – признался рассказчик. – Шлюпка у самого берега получила пробоину, и, не спусти вы катер, мне бы не добраться до корабля.
Капитан усмехнулся:
– Сухой нитки на нем не было.
– Я этого не замечал. Танину просьбу я еще до прихода «Георгия Седова» получил. Таня сообщила, что вынуждена забраться на геодезический знак и рассчитывает отсидеться на нем до перемены ветра. А пока просит меня организовать ей шахматную партию по радио… с гроссмейстером.
«Обязательно хочу хоть раз в жизни с гроссмейстером сыграть. – И добавила: – Пока вода не спадет».
А я понимал, что это была ее последняя  просьба. И я не мог ее не выполнить. Но и выполнить ее было невозможно. Как связаться с Москвой? Как тратить время на передачу ходов, когда нужна постоянная связь с «Георгием Седовым», с самолетами, если погода позволит? Как тут быть? Пусть простит мне гроссмейстер Флор, что я осмелился вместо него играть шахматную партию, прикрываясь его именем. Я сообщил Тане, что гроссмейстер Флор согласился играть с нею и придет для этого в радиоцентр Главсевморпути. Ходы будут передавать немедленно через нашу полярную станцию.
Поверьте, эта шахматная партия состарила меня на много лет. Боюсь, что моя игра была не слишком высокого класса, но, клянусь вам, я играл изо всех сил, потому что боялся, как бы Таня не обнаружила обман.
Но она не обнаружила его! Она играла, не глядя на доску, но отвечала быстро. Милый Флор, он не подозревал даже, что некая девушка рискнет играть с ним вслепую!
Я ждал ответных радиограмм от Тани с очередным ходом, как вестей жизни… Я понимал, что игрой в шахматы Таня поддерживает себя…
Я холодел, слушая ее ровный голос, которым она сообщала после переданного ею очередного хода, что «остров полностью скрылся под водой» или «до вершины знака осталось еще полтора метра». И она еще заботилась, чтобы мы непременно сообщили все подробности океанологам – это будет им так важно, так интересно!
Пока я перебирался на борт «Георгия Седова», слегка вымокнув, как сказал тут капитан, два хода в партии сделали за меня – вернее, за гроссмейстера Флора – мои ребята.
«Георгий Седов» на всех парах шел к тому месту, где недавно был остров Ныряющий. Нам с Борисом Ефимовичем сообщили с полярной станции положение, которое сложилось в шахматной партии с Таней. Разрешите мне поставить его на доске. Борис Ефимович, вы помните?
– Еще бы! – отозвался капитан.
– Дальше партию с Таней продолжали мы с Борисом Ефимовичем совместно, но… Впрочем, вы сейчас все увидите сами.
Капитан сходил в свою каюту за шахматами. Рассказчик расставил на доске позицию(11).
– В последней радиограмме Таня сообщила, что забралась на самую вершину знака, и волны, как она сказала, задевают ее ноги пенными лапами. Она все еще бодрилась и даже по-детски радовалась, что не проигрывает «гроссмейстеру».
Однако вроде могла и проиграть. Осталась без ферзя за коня с пешками, да и играла она не глядя на доску, в чем, правда, любила упражняться у нас на станции. Больше всего мы боялись с Борисом Ефимовичем выиграть у нее ненароком. И теперь мечтали свести партию к вечному шаху. Сыграй, она скажем, 41. cb и мы сразу форсировали бы ничью – 41. c2 42. b7 Ф:e5(12), и новый ферзь на с1 даст вечный шах! А если 42. Крb7, то 42… Фh7 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Фc6 Ф:d3(13) и почетная ничья, потому что линия «с» открыта 45. Фf6+ Крe8 46. e6 Фh7+, нет хода 47. Крc8 из-за 47… c1=Ф+ Удивительно, что Таня все это видела «вслепую» и сыграла 41. Крb7, стремясь во что бы то ни стало выиграть! Теперь ее пешка с5 обрела огромную силу, грозя пойти вперед. Например:41…Фh7 42. c6! Ф:e4 43. c8=Ф Ф:d3 44. Фh8 c2 45. Фf6+ Крe8 46. e6, и «гроссмейстер» проиграл бы! Потому пришлось нам коварную пешку взять: 41… bxc5. Казалось, Таня не будет теперь рваться к победе и ей можно предложить «великодушную ничью». Но не тут-то было! Таня озадачила нас: 42. Кf4!(14) угрожая вилкой на g6. Двинешься пешкой «с» в ферзи – проиграешь ферзя на h8, да и партию тоже! Из-за той же вилки на g6 нельзя брать ферзем лакомую пешку на е5. Мы долго спорили, как тут сыграть. Если 42… Фh7, то 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Крb6 Фb4+ 45. Крc6 Фa4+ 46. Крd5(15) и король уйдет от шахов с победой! Не годилось и 42… Фe8 из-за 43. Кd5+ Крe6 44. К:c3 Крd7(16) и белые выиграют после 45. e6+ и размена ферзями на с8. Подумав, мы сочли за лучшее придерживать поле с8 королем(14): 42… Крd7. И сразу по радио получили ответ – 43. e6+. Деваться нам было некуда: 43… Крd6(17) и мы предложили ничью, поскольку полагали, что размен ферзями вынуждает Таню дать свое согласие на мир: 44. c8=Ф Ф:c8+ 45. Кр:c8 c2(18) и придется Тане держать нашу пешку конем, допуская уничтожение всех и белых и черных пешек. Мы послали Тане наш последний ход, рассчитывая, что она согласится на ничью. Однако ответа мы не дождались, так и не поздравив ее с выигрышем.
– Как так с выигрышем? – удивился кто-то. – Что-то его не видно.
– В том-то и дело, что Таня его прекрасно видела! И мы тоже узрели, только попозже. Оказывается: 44. e5+, и вместо размена ферзей на с8 приходится бить 44… Ф:e5, а теперь, смешно сказать, мат в один ход – 45. c8=К+ мат(19)!
– Здорово! – согласились присутствующие.
– Не мог же гроссмейстер доиграться до мата! Мы спохватились и послали вдогонку ничейной радиограмме поздравление с победой. Но Таня не приняла радиограмм, не ответила на обе…
Все долго молчали. В кают-компанию с твиндека доносились голоса, потом они смолкли, и слышно было, как шелестели о борт волны, а может быть, мелкие льдины…
Кто-то спросил, робко, неуверенно:
– Как же Таня? Ее геодезический знак? Ее остров?
Рассказчик сощурился:
– Хорошая мысль назвать остров ее именем, только… С тех пор никто ни разу не видел Ныряющего острова. На карте он нанесен Борисом Ефимовичем как опасная мель…
– А Таня?
– Татьяна Михайловна вышла за меня замуж. Но если вы спросите у нее о том, что я рассказал, она ничего не вспомнит: ни острова, ни знака, ни игранной партии, более того, она даже не знает сейчас ходов шахматных фигур. И она, конечно, станет вас уверять, что все это я выдумал.
– Значит… значит, она жива!
– Ясно. Мою Таню, мою изумительную, милую Таню «Георгий Седов» вскоре подобрал. Она была без сознания, к бревнам геодезического знака, смытого с нырнувшего острова, она оказалась привязанной. Много дней была Таня между жизнью и смертью. А когда пришла в себя, то забыла все-все… Все, что случилось, даже шахматы…
– Как? И пощечины не помнит?
Рассказчик улыбнулся, словно ему напомнили о чем-то необычайно приятном:
– Представьте себе такую аномалию – только это и помнит! Медицина – специальный доктор к нам приезжал, изучающий потерю памяти, – плохо медицина разбирается в женской логике.
– Неплохая женская логика – заматовать превращенным конем при живом вражеском ферзе.
– Потемки! – развел руками рассказчик и лукаво улыбнулся.

Через несколько дней наш «богатырь с прищуром» сходил на берег. В капитанский бинокль я видел, как катер «Петушок» подошел к причалу, как вышли из него пассажиры. Навстречу тому, кто на голову выше всех, с берега бросилась тоненькая женщина. Он обнял ее, «сжал своими ручищами», и ее фигурки совсем не стало видно.
Вот какая удивительная Таня! А что, если она вспомнит о своем приключении на острове Ныряющем, снова научится играть в шахматы? Удивит шахматный мир?
Кто знает! Нас она удивила…. И не только шахматами…

Марсианская партия

Судить о достоинствах человека на основании его игры в шахматы можно более точно, чем на основе всех антропологических и графологических исследований.
Карел Крупский

На этот раз «кают-компания» была на палубе речного теплохода, нарядного, белоснежного.
Был жаркий вечер, нестерпимая духота в каютах выгнала всех на палубу. Пассажиры собирались группами, сдвигая шезлонги и стулья. Уходившие пейзажи подсказывали интересные истории. И, как водится, кое-кто играл в шахматы.
Мы подсели к играющим. Моего знаменитого спутника узнали сразу. Партнерам показалось кощунством играть при нем, и они смешали фигуры.
Седой полковник очень интересно рассказывал о березовом пне-. Яркая береза на высоком берегу напомнила ему вот такую же стройную русскую березку, которая одиннадцать раз переходила в боях из рук в руки, пока не превратилась в обугленный пень. Но даже и пень гитлеровцам не достался…
– Гитлеру – капут. Да и вообще Марсу, богу войны, – капут! – сказал молодой человек с модными висячими усами. – К Марсу автоматические станции летят.
– Ну что ж, – сказал полковник. – Поскольку кают-компания у нас образовалась на палубе и я свою очередь отбыл, то..
– То очередь за марсианином! – вставил молодой усач.
– Как так за марсианином? – удивилась синеглазая девушка.
Мы с моим спутником переглянулись.
– А кто из присутствующих антинаучно доказывал, будто над тунгусской тайгой взорвался марсианский корабль? – с хитрецой сказал усач, глядя в мою сторону.
– О том, какой был взрыв над тунгусской тайгой в 1908 году, теперь спорят ученые между собой, без фантастов. Фантасту остается перейти на… марсиан непосредственно.
– Все последние данные автоматических станций говорят, что никаких марсиан быть не может. Нет там ни атмосферы подходящей, ни воды!
– Зато есть русла бывших рек и овраги, образовавшиеся при паводках.
– Куда же вода делась?
– Загадка, которую еще предстоит решить. Может быть, некая катастрофа изменила орбиту Марса, условия жизни на нем. И все живое должно было или погибнуть, или приспособиться к новым условиям.
– В том числе и разумные?
– Вот они-то скорее всего могли уйти в глубинные убежища с искусственно созданными условиями жизни.
– Ну и ну! – сказал полковник. – Опять марсиане?
– Расскажите, расскажите, – попросила девушка.
– Речь пойдет об обыденной встрече лет пятнадцать назад в скучной комнате с потеками на потолке и чернильными пятнами на столах в Центральном аэроклубе СССР имени Чкалова в Тушине, под Москвой. Мы мимо проплывем.
– Уж не марсианин ли до Тушина добрался?
– В тот день я дежурил в аэроклубе, как член бюро созданной тогда на общественных началах секции астронавтики. Нас тогда еще называли «лунатиками». Но мы стойко сносили насмешки, не подозревая, что очень скоро на нашей улице будет праздник: запущен будет первый в мире искусственный спутник Земли, а потом Юрий Гагарин с его незабываемой улыбкой шагнет в космос.
Я уже собрался уходить, когда заметил в окне «его». Я задержался, словно знал, что он идет ко мне. Что-то странное показалось мне в его походке или в нем… Это ощущение еще более усилилось, когда я увидел его вблизи. (Оказывается, он действительно шел ко мне!) Но дело было не в его маленьком росте и затрудненных, казалось бы, движениях, даже не в крупной шишковатой и совершенно лишенной волос голове… Меня поразил взгляд его больших умных глаз, измененных диковинными выпуклыми стеклами очков. Они приближали ко мне его миндалевидные, чуть печальные глаза, проникающие в собеседника, все понимающие…
Он положил на стол толстую рукопись и ласково посмотрел на меня, заметив, конечно, мой «легкий испуг».
«Нет, это не для литконсультации и не для печати, – сказал он. – Конечно, преждевременно говорить о межпланетных полетах и о составе экипажа кораблей. И все же мне хочется заручиться поддержкой вашей секции».
Передо мной стоял не юноша, с ним неловко было пошутить, нельзя было посоветовать ему овладеть науками, которые понадобятся исследователю планет. Непостижимым путем он понял меня и сказал:
«Я не астронавт, не геолог, не врач, не инженер. – Он чуть задержал дыхание. – Хотя мог бы быть каждым из них. Но все же я рассчитываю на поддержку, ибо мне необходимо… вернуться… на Марс».
Мне стало не по себе.
– Обыкновенный псих, – прервал мой рассказ молодой усач, сидевший за шахматами. Он скептически улыбнулся.
– И у меня мелькнула такая же мысль. Припомнилось, как еще в 1940 году я читал письмо одного заведующего универмагом в Свердловске, просившего помочь ему вернуться на Марс. Говорят, во всем остальном работник торговли был вполне нормальным человеком. Посетитель мой улыбнулся. В глазах его я прочел, что он опять понял меня. Я поймал себя на том, что не только он угадывает мои мысли, но и я понимаю его даже без слов. Легче всего было счесть его больным.
«Да, – сказал посетитель. – Первое время я попадал в сумасшедший дом, пока не понял, что бесполезно убеждать людей в том, что я не человек».
Я развернул рукопись и нахмурился, увидев испещренную странными знаками страницу. Что это? Мистификация?
«Я мог бы написать на русском или английском языке, на французском или испанском, по-немецки, по-китайски или по-японски, пользуясь одной из принятых у вас на Земле письменностей, но… важнее было убедить людей, что невозможно разумному индивидууму в полном одиночестве выдумать неведомый якобы его родной язык, со всей его выразительностью и гибкостью; нельзя изобрести письменность для записи всех богатств этого языка. Важно, чтобы, поняв это, люди осознали, что все это может быть написано лишь представителем далекого мудрого племени, живущего в суровом мире увядания, в глубинах непригодной теперь для жизни планеты».
– Так и есть! Глубинные города Марса! – воскликнул молодой шахматист. Полковник строгим взглядом призвал его к порядку.
– Я осторожно перелистывал рукопись: «Как же это прочесть?»
И снова я увидел за очками ласковое, снисходительное участие:
«Ваше время располагает кибернетическими машинами, способными расшифровать даже древние иероглифы. Мои вряд ли будут труднее. Если я расшифровал бы их сам, мне никто не поверил бы».
Я почти понял, кем написана странная рукопись, и ощутил всю нелепость своего положения. Кто заинтересуется этой встречей: весь мир или группа психиатров?
Через выпуклый хрусталь очков на меня смотрели передающие и читающие мысли глаза. Разве возможны с ним ложь, ханжество или лицемерие? И я признался, что всей душой хочу поверить ему, но… пока не могу.
Он улыбнулся. Мы договорились встретиться через полгода. За это время я должен был уговорить кибернетиков расшифровать необыкновенную рукопись.
– А что потом? – нетерпеливо спросила девушка.
– Потом многое произошло. Запущены были искусственные спутники Земли, поднялся в космос человек, ступил на Луну, на Венеру и Марс спустились автоматические станции… Кибернетики расшифровали загадочную письменность древних майя. И, конечно, вы поверите мне, что им под силу оказалось и прочесть переданную мне рукопись.
– Что же там было написано? – спросил полковник.
– Вы знаете, конечно, как дорог каждый час электронно-вычислительной машины. Молодые ученые, которые, как я подозреваю, хотели разоблачить меня – фантаста, могли выкроить время, позволившее им расшифровать лишь первую и последнюю страницы дневника…
– Дневника? – перебила девушка. Глаза ее горели.
– Да, дневника, в котором день за днем записывались впечатления марсианина, спрыгнувшего с помощью какого-то аппарата на Землю перед трагической гибелью марсианского корабля в тунгусской тайге в 1908 году.
– Ох и упорны же вы! – восхитился молодой усач.
– Что делать! Я оперирую только фактами. Моя гипотеза оправдана уже тем, что привлекла в тайгу множество экспедиций, а главное, привела ко мне моего марсианина (уходя, он признался мне в этом!).
– И как же дневник? – допытывалась девушка.
– Признаться, я хотел было опубликовать дневник марсианина в виде романа, в котором можно было взглянуть на нашу жизнь чужими глазами, глазами существа высшего по формации общества, смотрящего на нас как бы из будущего. Но… у меня были лишь две страницы дневника, а выдумывать мне не хотелось. Я ведь сторонник реалистической фантастики! А сам марсианин больше не появлялся.
Но я часто думал о нем. Какими представлялись ему мы в первые его дни общения с нами? Да и потом, когда он был современником мировых войн, кого он мог видеть в тех, кто пролитой кровью решал споры, кто насильно заставлял людей работать на себя, делая одних счастливыми, других несчастными?
Из последней страницы дневника я узнал, что он стремился в страну, где начинали строить основы привычного ему общества. Я ощущал, читая последние строки, как изменился он, живя с людьми и меняя мнение о них. Восхищенный взрывоподобным развитием их культуры, когда за столетие был пройден этап истории, потребовавший на Марсе миллионов лет, марсианин мечтал, что более удачливые и энергичные, чем его соплеменники, земляне вернут его на суровый и любимый Марс, куда он мечтал принести с собой неистощимую, рвущуюся наружу энергию людей, их жизненную силу, способную преобразить Марс, вернуть ему былые условия жизни.
– Так почему же вы не расшифровали остальные страницы? – спросила, явно волнуясь, девушка.
– В том-то и дело, что мне мешало мое имя фантаста. Никто из высших руководителей не хотел отпускать на «бредовую затею» бесценные часы работы электронно-вычислительных машин!
– Как можно! Как можно! – воскликнула девушка. – Да я теперь все время буду воображать, что он смотрит на меня, когда я решаюсь на что-нибудь, смотрит глазами члена коммунистического общества, из будущего… нашего будущего. Ах, если бы он пришел!
– Он все-таки пришел… через десять лет. Все искренне обрадовались.
– Он перевел вам сам остальные страницы дневника? – спросила девушка.
– Нет. Он усомнился, что, опубликованные в виде романа, они привлекут к нему внимание. На этот раз он пришел ко мне домой с новым планом доказательства того, что он – чужепланетное существо, представитель высокоразвитой цивилизации.
– Может быть, у него сердце с правой стороны? – пошутил кто-то из слушателей.
– Его организм удивительно похож на человеческий. Он утверждал лишь, что, как все его соплеменники, обладает особыми способностями мозга. И хотел с моей помощью продемонстрировать это всему миру.
– Он умел делать сложные вычисления в уме? – спросил полковник.
– Он попросил меня устроить ему встречу с самым знаменитым шахматистом (он знал о моей причастности к шахматам). И он опять угадал мои мысли:
«Вы думаете, вам трудно будет уговорить прославленного гроссмейстера встретиться с безвестным противником? Вы только сведите нас, я сам постараюсь убедить его».
И я познакомил его с одним из выдающихся дарований – вы извините, гроссмейстер, что я так говорю о вас.
– Польщен, – отозвался мой спутник, молчавший до сих пор.
– Теперь признайтесь, что вы почувствовали, когда я представил его вам в шахматном клубе?
– Сперва я был обескуражен, – признался гроссмейстер.
– Но хотелось понять, чего хочет этот странный человек.
– Человек! – почти возмутилась девушка.
– Таким он мне показался. Потом я почувствовал, что не могу не пойти ему навстречу.
– Ну ясно! Гипноз, – решил полковник.
– Я тоже так сперва подумал. Поэтому, когда мы сели уже за шахматный столик, я старался не смотреть ему в глаза, обдумывая варианты.
– Говорят, шахматное искусство – это умение разгадывать чужие мысли. Он узнавал ваши намерения за доской? – спросил шахматист-усач.
– Не больше, чем любой противник. Он пообещал продемонстрировать торжество мысли над «грубой силой».
– Но почему это надо доказывать с помощью шахмат? – пожал плечами полковник.
– Мне это показалось понятным, – ответил гроссмейстер. – Я, конечно, не поверил, что это марсианин, я счел его за чудака, быть может, даже больного… Почему шахматы, спрашиваете вы? Да потому, что условная концепция шахмат, как известно, позволяет математикам эффективно проводить сравнительное программирование электронно-вычислительных систем. В шахматах, пусть в условной форме, воспроизводятся некоторые аналоги жизни и борьбы. Мне показалось занятным «проверить» того, кто называл себя марсианином, и, не скрою, я в равной степени хотел и разоблачить его, и… убедиться, что он действительно марсианин.
– Единственная партия с ним сыграна вами, – обратился я к гроссмейстеру. – Посмотрим ее. Может быть, присутствующие на самом деле решат, что против вас играло существо с неземными способностями.
– Покажите нам эту партию, – попросили все, даже не знающие шахмат.

Гроссмейстер молча расставил на доске позицию(20).
– Я не буду рассказывать, как я дошел до жизни такой. Я стремился «наказать» смельчака, поднявшего на меня руку. Я намеренно шел на необычную позицию. В результате мне удалось поставить ферзя на d1 и получить материальный перевес. Во всяком случае, я полагал, что ничья у меня в кармане. Марсианин играл белыми и сделал активный ход пешкой: 1. е7. Я ввел в бой коня: 1… КаЗ+ 2. Крb6. Очень тонкий ход. Как показывает анализ, все остальные отступления короля хуже. Мне оставалось только шаховать конем – 2… Кс4+. Увы, не помогло бы 2… Фа4? 3. Kd5! Кс4+ 20 4. Крс7, и грозит 5. Л: Ь4. 3. Крс5 Фа4. В этом положении, к моему удивлению, марсианин решил отдать, проходную пешку, казалось бы, единственную свою надежду! 4. Л: Ь4!(21). Ладья стала в глубокую засаду против моего короля, который отделен от нее целыми тремя фигурами. Одновременно как бы взводится пружина задуманного марсианином механизма. Мне ничего не оставалось, как взять опасную пешку. 4…. Фа7+ 5. Кр: с4 Ф: е7(22). И вот здесь-то марсианин и спустил взведенную пружину, обрушив на меня целый фейерверк жертв: 6. Kg6+ fg7. Cf6+ Ф: f6. Марсианин свеобразно демонстрирует торжество мысли. На моей стороне сила, но, увы, смотрите, как она оборачивается против меня же! 8. Kpd5+(23). Я бы мог попробовать 8. Cf4? отдавая ферзя и слона за ладью, но получал безнадежный пешечный эндшпиль. Это был бы «серый проигрыш», недостойный моего противника. Честно сказать, видя все последующее, я не считал себя вправе помешать ему довести замысел до конца.
– Мы всегда считали вас, гроссмейстер, художником шахмат, – заметил старший из шахматистов.
– Польщен, – сказал гроссмейстер и стал продолжать рассказ: – 8… Kpg5 9. h4+ Kpf5. И теперь следуют уже неизбежные удары, утверждающие торжество дальнего расчета: 10. g4+ hg 11. Лf4+, – конечно, не 11. е4+? с выигрышем ферзя, но не партии. Марсианин сыграл точно, как задумал! 11. C:f4 12. е4 мат(24)!

– Это надо же! Две пешечки против целой армии во главе с черным ферзем! – восхищался старший шахматист.
– Красота – это неожиданность парадокса. Я вам всегда это говорил! – отозвался молодой усач.
– Да, в этой партии я получил мат, которым горжусь, – продолжал гроссмейстер. – Финальное положение говорит само за себя. Эту проигранную партию я включу в сборник своих партий.
– Может быть, я не слишком много понимаю в шахматах, – сказала девушка, – но мне хочется думать, что он все-таки действительно был марсианином. А где он? Помогла ему шахматная партия?
– Он больше не появлялся и другие партии играть с гроссмейстером отказался.
– Вам надо будет опубликовать, как оно было, – посоветовал старший шахматист.
– Не знаю, не знаю, – замотал головой полковник. – Удивительно!
– Я сделал одну попытку, – ответил я. – Послал позицию из этой марсианской партии на всемирную олимпиаду по шахматам. И там ее автору, то есть, по существу говоря, марсианину, была присуждена золотая олимпийская медаль. Я храню ее до нашей с ним будущей встречи.
– Сейчас опять полетели к Марсу наши корабли. Он явится, непременно явится, – увлеченно сказал молодой шахматист.

Матч антимиров

Знаменитый шахматист является артистом, ученым, инженером и, наконец, командующим и победителем.
Ежи Гижицкий. С шахматами через века и страны

– Хотели бы вы сыграть партию с Полом Мор-фи? – спросил я нашего прославленного гроссмейстера.
Он удивленно посмотрел на меня:
– Посылать ходы на сто с лишним лет назад и получить ответы из прошлого? Бред!
– А если серьезно?
– Машина времени? Знаю я вас, фантастов! Четырехмерный континуум «Пространство – Время»… Это понятие ввел Минковский для математического оформления теории Эйнштейна. Но ведь время-то там нельзя измерять так же, как расстояния! Знаем!
– И все же… Сыграть с самим Морфи? Рискнули бы? – искушал я.
Гроссмейстер был задет за живое.
– О каком риске может идти речь? Теоретически я готов, но…

И я рассказал тогда гроссмейстеру, что в день, когда к нам в Центральный Дом литераторов приехал известный польский фантаст Станислав Лем, там была встреча с телепатами. Думая доставить польскому гостю удовольствие, я пригласил его послушать парапсихологов: ведь фантаста должно интересовать все, что не укладывается в рамки известного.
Станислав Лем прекрасно говорит по-русски и даже охотно поет наши песни, в чем я убедился, отвозя его вечером после встречи. Так что ему не представило труда слушать докладчика. Я украдкой поглядывал на Лема и видел, как тот саркастически улыбался или хмурился, когда докладчик, оперируя очень умными научными терминами, вспоминая даже нейтрино, доказывал, что есть полная возможность проникать телепатическим чувством сквозь любые преграды. И, оказывается, не только через тысячи километров, но и во Времени – в прошлое, в будущее. Здесь мы с Лемом многозначительно переглянулись.
Но парапсихолог нимало не был смущен скептицизмом, который по всем законам телепатии должен был ощутить. Он говорил о модных гипотезах существования антимиров. Его надо было понимать в том смысле, что наш ощутимый мир соседствует в каком-то высшем измерении с другими мирами, представляющими собой тот же наш мир, но смещенный во времени. Образно это можно вообразить себе в виде колоды карт, где каждая карта отражала бы наш трехмерный мир в какой-то момент времени. Вся же колода якобы сдвинута так, что карты, лежащие сверху, находятся уже в завтрашнем дне и дальше, а карта, покоящаяся в колоде под нашей, «сиюминутной», картой, – это прожитый нами вчерашний день. И таких слоев времени несчетное множество. Ясновидение же и прочие виды гадания, столь распространенные в прошлом, а за рубежом и сейчас, – это якобы не что иное, как способность проникать «высшим взором» из нашей карты в соседнюю.
После доклада мы с Лемом вдоволь посмеялись над «научным обоснованием» хиромантии.
Лем, человек невысокого роста, подвижный, умный, острый на язык, веселый, улыбаясь, сказал, что на этом докладе не хватало еще одного фантаста – Герберта Уэллса. Ему, придумавшему «машину времени», но не придавшему ей никакого реального значения, любопытно было бы услышать, будто перемещение во времени возможно в любую сторону…
– Если проколоть иглой колоду карт, – подсказал я.
– Вот именно! – подхватил Лем и добавил: – Впрочем, оракулы, кудесники, предсказатели существовали и раньше Уэллса.
– А цыганки и сейчас раскидывают карты, – напомнил я.
– «Ой, сердэнко, позолоти ручку. Будут тебе через трефового короля бубновые хлопоты, а через червонную даму дальняя дорога и казенный дом, то есть туз пик», – смеясь, сказал Лем. – А ведь гадальная колода карт нечто знаменательное, не правда ли? В ней – образ антимиров, смещенных во времени.
Об этом разговоре с маститым фантастом несколько лет спустя я рассказал профессору Михаилу Михайловичу Поддьякову, доктору технических наук и заслуженному деятелю науки и техники, когда мы с ним ехали в один из подмосковных физических центров. Ученый широких взглядов, он живо интересовался всем, что отходило от общепринятых догм. Сам он был классиком горного дела, но завершал фундаментальный труд о строении атома, что могло бы служить второй его докторской диссертацией, на этот раз в области физико-математических наук. Шутя он говорил о себе, что его чтут за горное дело, а он чтит «игорное». Профессор Поддьяков имел в виду шахматы, сблизившие нас с ним, помимо физики. Мы оба были действительными членами секции физики Московского общества испытателей природы и гордились членством в нем Сеченова, Менделеева, Пастера и Фарадея.
Михаил Михайлович обладал редкой способностью математического анализа. С присущим ему юмором он рассказывал, как стал учителем «математических танцев». Удивленный, я переспросил и узнал, что в тридцатые годы проходил он курс западных танцев, вернее, серию курсов, поскольку оказался на редкость неспособным учеником. Однако, будучи незаурядным математиком и шахматистом, не привыкшим сдаваться в сложных положениях, он решил провести математический анализ всех танцевальных па, которые ему не давались. Составил уравнения и блестяще решил их. После этого дело пошло. Он уже не обступал «медвежьими лапами» туфелек своих партнерш и даже сам стал учить танцевать других и брал призы на бальных конкурсах.
– Неужели шахматы помогли? – изумился я.
– Научили всегда искать выход, – подтвердил профессор. – И математика, конечно. Кстати, о Станиславе Леме, телепатии и цыганках, – неожиданно перевел разговор Михаил Михайлович. – Конечно, закон причинности в природе нельзя обойти. Следствие не произойдет раньше причины, яйцо не появится прежде курицы, вылупившейся из него еще цыпленком. Физическое тело не может переместиться в воображаемой колоде трехмерных карт, смещенных во времени, но…
– Что «но»? – насторожился я.
– Передача нематериального сигнала как будто не противоречит закону причинности.
– Сигнала? – обрадовался я.
– Что вы имеете в виду? – испытующе спросил профессор.
– Обмен сигналами, скажем, с прошлым.
– Хотите рассказать предкам, что их ждет?
– Нет. Беседу на равных. Например, сыграть шахматную партию… ну с Морфи.
– Если бы вы не были фантастом, я бы возмутился, – улыбнулся мой собеседник.
– Но почему? Вы ведь всегда против догм. Я не знаю, можно ли передать сигнал во времени с помощью физических машин или аппаратов. А что, если попытаться сделать это с помощью ясновидцев, этих чудодеев нашего века? Они якобы видят на расстоянии даже содержимое несгораемых шкафов. О них писали и в прошлом. Может быть, кто-нибудь из них в состоянии установить контакт с подобным же медиумом девятнадцатого века и через него связаться с Полом Морфи!
– Морфи бросил играть в шахматы, – слабо сопротивлялся профессор.
– Это будет тайная партия. Вроде как бы оккультная.
– Оккультизм меня не интересует, но научные эксперименты, даже экстравагантные, привлекают, – признался Михаил Михайлович. – Только ради этого я помогу вам организовать «матч антимиров». Хорошо звучит? Однако отрицательный результат эксперимента, несомненно, будет позитивным вкладом в науку, для которой требуются однозначные решения.
– В науку? В шахматную, во всяком случае, – заверил я.
– Хорошо. После нашего с вами знакомства с самой могучей на Земле физической машиной под Москвой я дам вам окончательный ответ. Может быть, на международной конференции, на которую я уезжаю за рубеж, удастся кого-нибудь заинтересовать.
Мы осматривали исполинские залы синхрофазотрона-гиганта, а я все думал о ясновидящих. Все ли они шарлатаны? Есть ли явления, пока не понятые людьми, но которыми они пользуются веками?
Основная дорожка ускорителя элементарных частиц могла бы служить не только для их разгона, но и для испытаний скаковых лошадей. Однако чем же связана эта чудо-машина, помогающая проникнуть в тайны мироздания, с тайнами ясновидения? Что имел в виду профессор?
В Западной Европе есть некий ясновидец, который состоял даже на службе в полиции. Я сам видел документы и кинокадры его деятельности. К нему обращаются всякий раз, когда нужно найти исчезнувшего человека. И он, якобы видя погибшего, безошибочно описывает окружающую обстановку и в конце концов приводит сыщиков к его телу, где бы оно ни находилось: на земле или под водой. Чепуха какая-то, сказал бы Станислав Лем, да и Герберт Уэллс не поверил бы. Одно дело литературный прием (здесь все дозволено!), другое – реальное представление о соседствующих с нами антимирах, куда, как в окошко, заглядывают наделенные противоестественными способностями медиумы. На Западе шарлатаны от ясновидения создали нечто вроде, «индустрии предсказаний», извлекая из нее немалые барыши. И есть Там прославленные дамы, с которыми советуются о грядущем даже видные политики, старающиеся не попасть впросак. Мне привелось, как и многим телезрителям, видеть фильмы кинематографистов ГДР, заснявших одну такую западногерманскую гадательницу. Она выглядела довольно вульгарно и уж во всяком случае менее романтично, чем любая цыганка из табора.
И все-таки, размышлял я, глядя на огромный зал камеры «Светлана», где мерно, громко и загадочно вздыхала от внутренних взрывов какая-то огромная труба, отсчитывая контакты с микромиром, неужели можно представить себе наш мир единым, но слоистым?.. Все в нем происходит с неумолимой последовательностью и даже одновременно для всех его слоев (я сам обрадовался этой спасительной мысли!), однако если «протыкать колоду карт» иглой под неким углом, то отверстия окажутся в разных местах воображаемой карты, соответствующих прошлому или будущему – под каким углом поставить иглу сигнала!
Фантастика или фантасмагория?
Только мысленно следя за ходом этих размышлений, можно было понять мой неожиданный вопрос бородатому физику, объяснявшему нам с профессором Поддьяковым суть открытого здесь «серпуховского эффекта», – элементарные частицы, оказывается, могут проникать одна сквозь другую.
И я спросил, думая о своем:
– А миры и антимиры, смещенные во времени, не могут проникать один через другой, подобно элементарным частицам?
Профессор Поддьяков один понял меня, а бородатый физик удивился и хмуро заметил, что «серпуховский эффект» не подтвердился.
Михаил Михайлович заговорщически подмигнул мне.
«Серпуховский эффект» не подтвердился, элементарные частицы не проникают одна сквозь другую. А миры и антимиры? А что видят ясновидящие? Возможна ли шахматная партия с Полом Морфи?
У прославленного гроссмейстера, к которому я обратился с фантастическим предложением, было богатое воображение.
– Не берусь спорить, возможно ли сыграть с Полом Морфи, но я с удовольствием сыграл бы, – сказал он.
Теперь дело было за мной и профессором Поддьяковым, находившимся в заграничной командировке. Я дал в адрес конгресса, в котором он участвовал, телеграмму: «Достойный партнер найден». И получил ответ: «Состязание состоится».
Признаться, я был взволнован. До конца я никак не мог поверить в телепатию и ясновидение. Но даже такой ученый, как Циолковский, утверждал, что нет в мире семьи, которая не могла бы припомнить хоть одного случая, объяснимого лишь признанием телепатии, этого загадочного общения людей на расстоянии.
Чем черт не шутит! Может быть, и в самом деле мир – исполинская колода карт, некое «слоистое образование» из трехмерных движущихся во времени пространств. И в этом «слоистом пироге», или «Книге Вселенной», нужно лишь под определенным углом направить луч сигнала, чтобы он «проткнул» нужный нам листок в прошлом или будущем…
И шахматам в этом историческом открытии будет принадлежать особая роль! С помощью ясновидящих? Пусть даже и с помощью перципиентов, индукторов, медиумов, этих живых физических аппаратов, способных посылать и принимать сигналы. Пока мы еще не можем их смоделировать, но использовать вправе! Пользовалось же человечество электричеством, сто лет не зная толком, с чем имеет дело!
Предстояло найти ясновидящего. Может быть, на Западе это было бы легче. Пришлось обратиться к нашим энтузиастам телепатии.
Мне помогла страстная единомышленница парапсихологов, супруга недавно скончавшегося академика, полная и эффектная Дина Марковна. Она познакомила меня с весьма нервной дамой, остро переживающей недавний разрыв с мужем, которого она, по собственному убеждению, направляла в жизни и вывела в люди. Проходя болезненный для женщин возрастной период, она стала нелюдимкой, подозревая всех, даже детей и мать, в недобром к себе отношении. Склонная к истерическому состоянию, она порой впадала в некий транс, когда в – ней пробуждалось «ясновидение». К сожалению, она совершенно не знала шахмат. Это меня не остановило. Неуравновешенной даме предстояло сделать попытку связаться с ясновидящим, современником Пола Морфи, жившим за океаном, что, впрочем, для ясновидящих значения не имело. Что там какие-нибудь десять тысяч километров расстояния, когда речь идет больше чем о ста годах!..
Ясновидящий прошлого должен был уговорить Морфи сыграть шахматную партию с далеким его шахматным потомком.
Профессор Поддьяков запросил меня по телефону о найденной ясновидящей даме и почему-то остался очень доволен всем, что я о ней рассказал.
Через день он телеграфировал, что партию можно начинать.
Партия игралась в Центральном Доме литераторов, в комнате правления Дома. Она имела два входа: со стороны коридора второго этажа и с главной лестницы, ведущей в Большой зал, где начиналась демонстрация кинокартины «Солярис» по роману Станислава Лема (знаменательное совпадение!). Несколько ступенек надо было преодолеть уже в самой комнате. Они были отгорожены барьером. В углу комнаты стоял письменный стол директора ЦДЛ с телефонами, напротив, примыкая к перилам барьера, – большой стол для членов правления, покрытый зеленым сукном. За ним мы не раз принимали именитых гостей. Помню, тут беседовали приезжавшие к нам Нильс Бор, Леон Сциллард, академик Несмеянов… Много раз сиживали за ним прославленные космонавты.
Сейчас спиной к телевизору одиноко пристроился за шахматной доской наш любимый гроссмейстер.
С лестницы доносились голоса заполнявшей кинозал публики, которой предстояло увидеть на экране фантастическую ситуацию на другой планете с океаном-мозгом, а в скромной комнате правления ничто не выдавало готовящегося здесь события, по значению своему не меньшего, чем общение с океаном-мозгом Соляриса.
Впрочем, мы, участники события, говорили вполголоса, двигались неслышными шагами, выражение лиц старались сделать торжественным. Все-таки матч антимиров! Общение с прошлым! Я пытался представить себе легендарного Пола Морфи в его родовой гасиенде, негра-невольника, входившего на цыпочках в его кабинет, где уже расставлены на старинном столике с инкрустациями шахматные фигуры. Может быть, негр поправляет дрова в камине? Впрочем, в Нью-Орлеане жарко…
Мне было определенно жарко, хотя на улице стояла дождливая осень.
Ясновидящая дама на время сеанса потребовала полного уединения. Она лучше всего впадала в состояние ясновидения, когда поблизости никого не было. Она уже призналась, что установила общение с неким клерком нью-орлеанского банка, который хорошо знает и уважает семью Морфи, даже помнит отца Пола, строгого судью.
Ясновидящая, безусловно, не знала подробностей биографии Пола Морфи! Я начинал доверять ей. Но как же она будет передавать ходы, не зная шахматной нотации?
– Я воспринимаю только образы, – пояснила ясновидящая. – Я вижу доску и стоящие на ней фигуры. По телефону я сообщу, какая из них передвинется.
Для связи с нашей ясновидящей отвели кабинет заместителя директора, сообщавшийся с комнатой директора через помещение секретаря. У телефона дежурила Дина Марковна, которая буквально священнодействовала. По указанию ясновидящей она прижимала к уху телефонную трубку и переставляла фигуры на доске, а энтузиасты эксперимента – член правления Дома, главный редактор популярного молодежного журнала и два писателя-шахматиста, драматург и прозаик, оба отчаянные скептики и снобы, – сообщали гроссмейстеру на шахматном языке ход Морфи.
Никто из моих помощников в эксперимент не верил. Все ждали повода для того, чтобы посмеяться.
Профессор Поддьяков по-прежнему был за океаном.
Что касается гроссмейстера, то он, подозревая подвох, все же был прост и спокоен, впрочем всегда готовый обратить происходящее в шутку.
Но никаких шуток не было.
Партия советского гроссмейстера с Полом Морфи, умершим сто лет назад, состоялась!
Представьте, Пол Морфи через банковского клерка предложил своему партнеру (это нашему-то гроссмейстеру!) фигуру вперед. Получив отказ, он извинился и, как истый джентльмен, пожелал играть черными.
Я не буду приводить всей партии, чтобы не заставлять скептиков тщетно сличать ее со всеми известными из наследия Морфи. Могу сказать, что игрался один из малоизвестных в девятнадцатом, веке закрытых дебютов, который современной теорией разработан достаточно полно. Вероятно, Пол Морфи не раз удивлялся своеобразным ходам своего партнера, избиравшего неведомые для времен Морфи пути развития.
Однако Морфи остался самим собой, гениальным шахматистом атакующего стиля. Положение обострилось, и черные, отдав коня за две пешки, рассчитывали на грозную лавину своих пешек. Белый король застрял далеко от своей столицы, куда рвались черные пехотинцы, непременно желавшие стать генералами.
Вот какое создалось на доске положение.
Позиция эта интересна тем, что нашему гроссмейстеру удалось также блеснуть своим комбинационным талантом и противопоставить наступавшему Морфи необыкновенную ничью! Такой ничьей в девятнадцатом веке не знали! Позиционная ничья рождена современностью.
Предоставим же слово самим шахматным фигурам…(25)
1. Kd1! Белые предвидят приготовленную Морфи жертву коня на g4 и в то же время предотвращают ход с4-сЗ.
1. Kg4+ 2. Kpg5 Морфи все-таки жертвует коня, рассчитывая на неотвратимый прорыв пешки сЗ! Прорыв действительно неотвратим, но… белые противопоставляют плану черных тонкий замысел. Они принимают жертву. Легко видеть, что отказ от нее ведет к поражению, например: 3. КсЗ+? Креб 4. Kf 1 d1O, и черные легко выигрывают. Кстати, белые не могли на первом ходу сыграть 1. Кf1: черные ответили бы 1… Kg4+ 2. К: g4, и теперь 2. d1K! Избегая вилки и нападая на беспомощную белую пешку b2, черные легко выигрывают окончание. Итак, на третьем ходу белые принимают жертву коня.
3. K:f2 сЗ(26). Теперь пешку не остановить. Но и не надо! 4. Kge4 с2 5. КсЗ+(27) Крс4 6. Kfd1 с1Ф(28) – вот оно, желанное материальное преимущество – ферзь с грозной проходной пешкой против двух коней! Однако кони могут тревожить черного короля: 7. КеЗ+ Kpd4 8. Ked1. Надо вернуться, чтобы захлопнуть клетку, в которой оказался новорожденный ферзь.
Ясновидящая дама передала Дине Марковне по телефону, что Морфи пожал руку невидимому противнику в знак признания ничьей.
Я победоносно посмотрел на своих друзей-шахматистов, на прозаика и драматурга. Ну что?
Кстати, клетка, в которой мечется ферзь, довольно просторная – он безопасно может располагаться на четырех полях: c1, с2, a1, а2. Но не стоит ли черным пожертвовать своего незадачливого ферзя? Скажем, 8. Ф: Ь2, и теперь если белые возьмут ферзя конем – 9. К: Ь2, то 9. Кр: сЗ с выигрышем. Однако у белых есть лукавый промежуточный шах 9. КЬ5+ Крс4(29) и после 10. К:Ь2+ уже черным надо думать о ничьей.
И все же психологически трудно примириться с бесполезностью такого материального преимущества, как ферзь, имеющий по крайней мере четыре поля для маневра. Ведь с его помощью черный король в дуэли с белым всегда будет иметь запасный темп для оттеснения. Королю черных достаточно достигнуть полей f4 или f3. Тогда можно отдать ферзя на d1 и прорваться королем на е2 с выигрышем. Неужели черным не выполнить такого плана? Пусть на пятом ходу после шаха конем с сЗ король пойдет иначе: 5… Кре6 6. Kfd1 Кре5 7. Kpg4 Kpf6 8. Kpf4 с1Ф(30)! 9. Kpg4 Kpg6 10. Kpf4 Kph5! 11. Kpg3 Kpg5. Король оттеснен, желанное поле f4 близко! Но у белых есть ресурс – 12. Ке4+(31) Kpf5 13. КесЗ Фа1 14. КеЗ+ Kpg5 15. Kedl Kph5 16. Kph3 Kpg5 17. Kpg3 Фс1 18. Ke4+. Ничья!

Мы еще долго сидели в ЦДЛ, анализируя фантастическую партию из матча антимиров. В анализе деятельное участие принимал и главный редактор молодежного журнала. Он был человеком увлекающимся. С высоты своего огромного роста он с присущей ему энергией набросился на меня с требованием написать популярную статью о проведенном эксперименте. Он любил «научные сенсации», а меня считал мастером по таким делам.
И на этот раз я, может быть, рискнул бы на выступление в печати, если бы не все то, что последовало за памятным вечером. Посмотрев на экране вымышленную ситуацию на вымышленной планете, кинозрители расходились, не подозревая, что рядом за дверью произошло поистине фантастическое событие, но дальнейшее было еще фантастичнее…
Михаил Михайлович вызвал меня телеграммой в аэропорт, куда прилетал из командировки. Мы были с ним в очень хороших отношениях, но встречать его мне пока не приходилось, и я понял, что у него были на то веские основания.
Самолет «Панамерикэн» шёл на посадку.
Мне удалось прорваться на летное поле вместе с почитателями наших спортсменов, удачно выступивших за рубежом.
Дальше все было как в одном из популярных фильмов. По трапу вереницей спускались молодые, дышащие здоровьем парни, на лету подхватывая брошенные им букеты цветов.
Михаил Михайлович, подлинный герой фантастической эпопеи, сошел никем не замеченный, одним из последних. Мы обменялись с ним рукопожатиями.
– Но какова позиционная ничья! – сразу начал Поддьяков. – Два коня против ферзя! Каково?
Я недоуменно уставился на него. Откуда он знает? Я не сообщал ему текста партии!
– Гроссмейстер, – профессор назвал одно из самых громких шахматных имен, – в восторге от выдумки своего противника. Она поистине достойна Морфи.
– Как так Морфи? – запротестовал я. – Морфи играл черными, а позиционную ничью сделали белые.
Михаил Михайлович улыбнулся:
– Это у вас тут Морфи играл черными, а там, за океаном, Морфи играл белыми. Черными согласился играть лучший гроссмейстер Запада.
– Он поверил в ясновидение?
– Там многие этому верят. А вот как у вас тут поверили… – И он с улыбкой развел руками.
Я почувствовал себя уничтоженным.
– Значит, гроссмейстеры играли не с Морфи, а между собой? – упавшим голосом спросил я.
– Конечно. Иначе партии бы не было! Ведь мы же договорились сделать вклад в шахматную науку.
– Как же передавались ходы? А клерк из Нового Орлеана?
– Этот банковский служащий нам очень помог. Вы, конечно, помните об опытах с подводными лодками? На борту их находились перципиенты, угадывавшие карты, которые предъявляли им на берегу индукторы, находящиеся за тысячи километров.
– Да, я слышал, но не придавал им значения.
– И напрасно! Один из этих перципиентов и был нашим банковским служащим. Ему удалось установить контакт с вашей телепаткой. Оба думали, что общаются с прошлым и передают ходы великого Морфи. Хотя на деле связь с прошлым и не была установлена, результат эксперимента едва ли нужно считать отрицательным. Тем более что аналогичный эксперимент был проведен одним из американских космонавтов, находившимся на Луне. Правда, есть сомнения в чистоте эксперимента…
– Но у нас! Есть же шахматная партия!
– Что бы ни случилось, она украсит шахматные издания. Отчет же об эксперименте – в соответствующее отделение Академии наук.
– Кесарево – кесарю, – уныло сказал я и решил не писать для молодежного журнала статьи о победе над Временем.
Вместо нее я написал этот рассказ.

Народные артисты леса

Спасибо Иоганну Штраусу за сказку, спасибо народным артистам леса, исполнившим ее, спасибо певице Валерии Новиковой, 4 июля 1969 года заколдовавшей их.

У нас было принято рассказывать о необыкновенном. Нанта вечера мы шутливо называли «кают-компанией», хотя ни моря, ни корабля не было, зато были завидные слушатели.
Я всегда радуюсь, когда фантастические случаи происходят в жизни. И потому с особым волнением, охватившим меня в тот памятный вечер, рассказывал.
Все это действительно произошло не так уж давно в Москве, в Сокольниках. И я не боюсь сослаться на несколько тысяч свидетелей, сидевших в Зеленом театре или гулявших по соседним аллеям. Слышали-то они все! И каждый из них может поправить меня, если я дал волю фантазии. На этот раз я отказываюсь от нее. Жизнь порой бывает фантастичнее вымысла. И уж, во всяком случае, прекраснее!
Днем над городом прошла гроза с неистовым ливнем. Я ехал в машине по набережной, и трудившиеся на высшей скорости «дворники» не могли сбить с лобового стекла сплошную водяную пленку. Я чувствовал себя как в акваланге. Видимость улучшалась, лишь когда мы попадали под мост, откуда снова ныряли в воду, словно в подводном снаряде.
В этой бешеной гонке, когда над головой с каменных небесных склонов будто скатывались грохочущие скалы и разбивались в невидимых пропастях, сотрясая Землю, был отзвук двугорбого максимума солнечной активности.
В прошлом году, когда раз в тысячелетие совпали столетний и одиннадцатилетний солнечные максимумы, все надеялись, что ураганы, песчаные бури и всяческие капризы природы будущим летом наконец прекратятся. Но максимум на кривой солнечной активности был двугорбый, как верблюд! И второй горб приходился на нынешний год. Он сказался в наших широтах диковинными для июня холодами и неожиданными отзвуками прошедшей весны.
У нас в Абрамцеве до первых чисел июля в окно тянулись пахучие ветки сирени. Не поднималась рука их наломать. Я и так чувствовал себя, словно уткнулся лицом в исполинский букет. От его нежного запаха радостно кружилась голова.
Особый аромат у цветов запоздалых! Особый строй и у запоздалых песен, когда весенние напевы зазвучат вдруг летом!..
Припоминается мне громовая весна 1945 года, последняя весна войны. Как мы все ждали ее!
Вместе с передовыми танками мы ворвались на центральную площадь Вены.
Автоматчики в развевающихся за спиной зеленых плащ-палатках, нагибаясь, перебегали от здания к зданию. Дробно трещали очереди автоматов. Пахло гарью. К мостовой стелился дым.
Гитлеровцы, перепуганные и бесноватые, огрызались.
За моей спиной пылал знаменитый театр Венской оперы.
Горько было видеть покрытую клубами черного дыма каменную громаду, напоминавшую наш Московский Большой театр.
Весна всегда связывалась у меня с музыкой.
Когда столица Австрии была полностью очищена от нацистов, мне удалось побывать на знаменитом Венском кладбище, где я отыскал могилы Моцарта, Бетховена и Иоганна Штрауса.
Собственно, могилы Моцарта я найти не мог, потому что великий музыкант был похоронен в могиле для бедных, которую никто не знал. Много времени спустя поклонники гения установили на Венском кладбище плиту и выбили на ней его имя.
Неподалеку я увидел другую. Она прикрыла собой подлинную могилу еще одного величайшего музыканта с трагической судьбой. Это была простая гладкая плита с лаконичной надписью: «Людвиг ван Бетховен». Но как много она говорила!
И не очень далеко от этих памятных плит высился изящный мраморный павильон. Там, окруженный колоннами, стоял мраморный скрипач – баловень успеха, любимец Вены Иоганн Штраус. Он сумел вальсами завоевать мир, чего не удалось сделать с помощью пушек ни Наполеону, ни Гитлеру.
Три столь непохожие одна на другую жизни прославленных музыкантов своеобразно отразились здесь в камне, в мраморе.
Я смотрел на мраморного Иоганна Штрауса, и мне казалось, что он играет на мраморной скрипке свой вальс «Сказки Венского леса»…
Мне не забыть впечатления от впервые услышанной в 1939 году в Нью-Йорке блестящей разработки этого вальса. Я попал на премьеру кинокартины, которую мы впоследствии узнали как «Большой вальс». Подобно многим значительным художественным произведениям, она получила всеобщее признание много позднее, а тогда… увы, принесла разорение постановщику.
Помню, весь следующий день «Сказки Венского леса» звучали в моих ушах. Я скрывался от американской жары в прохладных залах советского павильона Нью-Йоркской международной выставки будущего, где работал. Выставка называлась «Мир завтра». Ее устроители рассчитывали поразить воображение посетителей. Ради этого сооружены были знаменитые трилон и перисфе-ра, здания в виде двухсотметровой иглы и огромного, размером с восьмиэтажный дом, шара, который будто бы покоился на водяных струях. Эти «архитектурные Пат и Паташон» должны были знаменовать грядущие устремления архитектуры. Там же зарыта была в землю сроком на пять тысяч лет «бомба времени» – крупнокалиберный снаряд из нержавеющей стали. В него поместили всевозможные предметы бьгта и техники того времени, начиная от модных мужских подтяжек, кончая киноаппаратом с фильмами и обращением к потомкам, написанным собственноручно Альбертом Эйнштейном. Великий физик сам присутствовал при отправке этой посылки в будущее. Однако не в этих поражающих и зазывающих сенсациях видели многие американцы свое будущее, не в новых марках холодильников и автомашин, призванных знаменовать с рекламных стендов грядущее. Будущее это еще накануне второй мировой войны виделось многим и многим людям в советском павильоне. А война за грядущее цивилизации грянула буквально на следующий день… Грянула и пронеслась испепеляющим жаром по всей земле.
И вот в дни окончания этой войны я снова услышал «Сказки Венского леса», услышал, стоя у памятника Иоганну Штраусу.
Мог ли я не пойти в Венский лес?
Я никогда не подозревал, что Венский лес расположен на горе и что аллеи его вьются серпантином. Я выходил из машины, бродил среди деревьев, старался представить себе штраусовскую сказку.
Аллея поднималась к расположенному вверху ресторану, откуда открывался чудесный вид на Дунай и Вену, прикрытые голубоватой дымкой. Глядя в такую даль, всегда хочется взмыть вверх, облететь просторы.
Слух резанул громкий дробный стук. Но на этот раз это были не автоматы, а пневматические молотки.
Венцы в аккуратных спецовках с множеством карманчиков старательно вырубали из тротуара каменную плиту с изображением немецкого орла, держащего свастику. Ее когда-то с помпой водрузили на место, откуда Гитлер жадно смотрел на Вену после аншлюса. Не потягалась во времени эта плита с плитами музыкантов!
Аллеи в Сокольниках совсем не походят на аллеи Венского леса. Они идут по прямым просекам подлинно русского леса, по которому мчались в старину доезжачие и сокольничьи царской охоты. Таких сосен-исполинов, раскидистых елей, таких белоствольных «девичьих» берез не встретишь в Венском лесу среди грабов, вязов и диких каштанов. Но сказка Венского леса в первых числах июля, в год повторной солнечной активности перекочевала с отрогов Альп к нам в Сокольники.
После пения Милицы Корьюс (воспитанницы Киевской консерватории) в «Большом вальсе» я тридцать лет не слышал исполнения этой блестящей вариации.
И вот мне привелось снова услышать этот вальс в Зеленом театре Сокольников.
Конферансье объявил номер, и я почему-то заволновался. Но едва появилась певица и я услышал ее сильный, гибкий и звонкий, как хрустальная струя, голос, я увидел чудом помолодевшую героиню «Большого вальса». Блестящие рулады сверкали, словно их можно было различить в воздухе, они ослепляли.
Вдруг я вздрогнул и оглянулся. Нет, я не ослышался. На соловьиный голос певицы характерным щелканьем отозвался в кустах соловей.
Все, все, кто сидел в тот вечер в Зеленом театре, невольно посмотрели на освещенную прожекторами листву, обрамлявшую открытый зал.
А в листве отозвался второй соловей.
Надо было видеть в те минуты лицо певицы. Она услышала своих партнеров и засияла внутренним светом.
Когда голос ее рассыпался бисерным каскадом, два соловья не просто повторяли руладу, а пели вместе с ней в терцию, в кварту, украшали паузы музыкальными рефренами и каденциями.
Я слушал затая дыхание. Никогда я не мог себе представить, что соловьи так понимают, чувствуют музыку и так виртуозны! Они были ничуть не хуже излюбленного колоратурами флейтиста, оттеняющего голос. Своей птичьей импровизацией они сделали сказку Венского леса поистине волшебной.
Неужели никто из тысяч сидящих на этом необыкновенном концерте не захватил с собой магнитофона? Каким шедевром обогатил бы он мир застывших звуков!
Когда «Большой вальс» закончился и счастливая, возбужденная певица кланялась публике, она смотрела на листву.
Публика устроила овацию. Многие смотрели туда же, куда и певица.
Всем хотелось, чтобы соловьи вместе с ней спели на «бис».
Но конферансье безжалостно объявил следующий номер, потом еще один. На концертах действуют свои законы. Артисты пели снова и снова, но… лесные певцы улетели. Они ни с кем больше не захотели петь, отпев свою удивительную запоздалую песню ушедшей весны.
Мне никогда не забыть этого удивительного трио, которое убедило меня, что Иоганн Штраус был прав, назвав свой вальс сказкой.
Спасибо ему за эту сказку, спасибо «народным артистам леса», исполнившим ее, спасибо певице Валерии Новиковой, 4 июля 1969 года заколдовавшей их в Сокольниках.
– Значит, хоть и фантастика, а было это? – спросил дотошный слушатель.
– Конечно, – заверил я.

Нарушитель

О подобном случае сообщали «Известия» 19 августа 1968 года со ссылкой на то, что в истории авиации такое бывало.

Как всегда, в нашей «кают-компании» рассказывали о необычном.
Особое впечатление оставила история о знаменитой посадке воздушного гиганта Ту-114 без переднего колеса. При взлете оно заклинилось, и резиновые покрышки сгорели.
Командир решил не возвращаться на аэродром, а лететь с Дальнего Востока до Москвы, чтобы истратить в пути все горючее и попытаться посадить облегченную машину только на колеса, расположенные под крыльями, подобно птице, садящейся на лапы. Но одно дело птица, а другое дело исполинский лайнер.
Весь долгий перелет пассажиры не подозревали, какая опасность им грозит. Экипаж вел себя невозмутимо, а бортпроводница с милой улыбкой разносила завтраки, газеты, журналы и конфетки перед посадкой.
На посадочном поле под Москвой их ожидали красные пожарные машины, кремовые санитарные с красными крестами и черные «Волги» и «Чайки», на которых примчались те, кто отвечал за полет и безопасность пассажиров. Приехал даже сам главный конструктор самолета Андрей Николаевич Туполев.
Все обошлось благополучно. Пилот совершил чудо. Переместив грузы и пассажиров в хвост корабля, он сел на «задние лапы» с «задранным носом».
Но переволновались все крепко. Все, кроме ничего не подозревавших во время полета пассажиров, один из которых так и проспал все опасное время. Бортпроводница, как все признали, была на высоте!
– Да, – многозначительно сказал подполковник милиции, сухопарый человек с впалыми щеками и пристальными серыми глазами. – Недаром летчикам желают не столько счастливого пути, сколько «счастливых посадок». Припоминается мне история с одним нарушителем.
– Ну вот! При чем тут нарушитель, – недовольно, сказал один из слушателей.
Но на него зашикали и попросили подполковника рассказать.
Он встал, оказавшись человеком высокого роста. На груди у него красовалась многоярусная колодка, говорящая об орденах, полученных, вероятно, не только за службу в милиции. Он подошел к нам поближе и сел:
– В милицию я попал уже после демобилизации, когда война кончилась. Так и остался на этой службе. Работал в Заполярье. Хотел соединить привычную воинскую дисциплину с романтикой. – И он пристально оглядел своих слушателей.
– А после Заполярья назначили меня начальником отделения ГАИ-БД (автоинспекции и безопасности движения) под Москву.
Однажды требовалось мне попасть к определенному часу на Шереметьевский аэродром. Подмосковное шоссе, которое я опекал, одно из самых трудных: узкое, еще не полностью реконструированное, забитое машинами, особенно в часы «пик».
Предвидя это, я выехал пораньше. Но грузовой поток уже шел в город. Времени у меня было достаточно, я не торопился, пристроился в хвост какому-то самосвалу. Вдруг мимо меня со свистом пролетел огромный бензовоз и пошел в обгон после запрещающего знака. Я добавил газу, чтобы догнать нарушителя. Но не такая это простая задача оказалась. Лихач несся по левой стороне шоссе, заставляя встречные машины сворачивать на обочину. Безобразие! И зачем только конструкторы допускают такие скорости у грузовых машин! Конечно, из мотоцикла можно было и больше выжать. Но не мог же я идти в лоб на встречные машины, подобно нарушителю. И тогда пришлось мне съехать на правую обочину и обгонять колонну машин справа. Ну, знаете ли, тут уж я лихаческую скорость в полной мере ощутил. Вытрясло меня так, как мне самому хотелось бы вытрясти этого нарушителя.
Пришел мне на помощь закрытый шлагбаум переезда. Все же лихач умудрился незаконно встать перед самым шлагбаумом во втором ряду. Тут я к нему и подъехал. Остановил мотоцикл на обочине, подхожу и скрепя сердце приветствую нарушителя по всей форме, как генерала какого. Прошу предъявить удостоверение на право вождения. К нам постовой инспектор спешит из нашего отделения, Семечкин.
Водитель высунулся из кабины, но я на него так был зол, что даже в лицо ему на посмотрел. Гляжу в небо с белыми шарфами от самолетов и руку к машине протягиваю. Вручил он мне права. Взглянул я на них, на фотографию, потом на дверцу кабины…
– И что же? – не утерпел мой сосед. – Отобрали права или оштрафовали нарушителя?
– В том-то и дело, что нет, – признался подполковник милиции. – Приказал я инспектору Семечкину взять мотоцикл, а сам сел в кабину бензовоза. Шлагбаум подняли – Гони, – говорю.
– Так, значит, нарушителем были вы! – почему-то обрадовался мой сосед.
Подполковник пожал плечами:
– Что же, вернемся тогда назад. Признаться вам, после войны я не только из-за романтики в Заполярье поехал. Неудачно жизнь моя сложилась. Пока был я на фронте, жена моя вроде как бы «замуж вышла» за эстрадного артиста. Я в отпуск приезжал и заставил себя побывать на их представлении. Увидел жену в серебряной кофточке с обнаженными ногами, руками и шеей. Она улыбалась, реверансы публике делала и подавала своему партнеру шары, трости, тарелки и прочий жонглерский инвентарь. И так мне ото всего этого вдруг горько стало, что я тут же пошел за кулисы и дал согласие на развод. Ну и пожелал жене новых радостей. Дочурка у нас была. Лада. Меня зовут Зосимой! А я ее по-старорусскому Ладой назвал, вопреки желанию жены-Помню, я ей доказывал, что Ярославна, жена князя Игоря, это по отцу так звалась. А имя у нее было Лада, не только ласкательное, а самое настоящее. Ничего жена слушать не желала, и скандал у нас получился огромный. Но характер у меня в ту пору, надо думать, не из лучших был. После развода нашего девочка осталась у бабушки, у моей матери. Бывшую жену это устраивало. Ей с новым мужем приходилось все время ездить. А потом… случилось так, что не пожелал им кто-то «счастливых посадок». Разбился при посадке самолет, на котором они в Сибирь на гастроли летели. Погибла моя бывшая супруга вместе со своим партнером. Так моя дочка у бабушки сироткой и осталась. Она ее и воспитала.
Вернулся я с войны. Дочь подросла. Ни отца, ни матери как следует не знает. В бабушке у нее все. И не решился я ее у бабушки отнять. Мы и не повидались с ней как следует. Боялся я к ней привязаться. А жить в старой пустой квартире, признаться вам, невмоготу мне стало. Вот я и подался в Заполярье. Видите, какая романтика, – с горечью добавил он.
Слушатели уже не прерывали рассказчика.
– И попал я в город Норильск. Наш заполярный индустриальный центр. Дома многоэтажные. Асфальт. Светофоры даже. Машин, конечно, меньше, чем на Большой земле, но тоже немало. Возглавил я там автоинспекцию. Да так и застрял на много лет. Дорог в тундре достаточно появилось. Нарушителей тоже. Дел хватало. А личной жизни настоящей не было. Одна радость, когда в отпуск на Большую землю отправлялся. Тут уж у меня всегда договоренность с бабушкой и Ладой была. Проводили мы с дочкой отпуск вместе. Пролетали месяцы, как листочки календаря, шквальным ветром подхваченные. Расставаться с каждым разом все труднее становилось. И стал я помышлять о возвращении на Большую землю. Дочь уже в институте училась. И вдруг Лада моя далекая пишет, чтобы я никаких шагов не предпринимал, она сама ко мне на Север отправится. А что ей у нас делать? Она в институте иностранных языков училась. Двадцать второй год ей шел. Вот, думаю, это настоящая дочерняя любовь! За отцом хоть на Северный полюс!
Не успел я ей место присмотреть, как получаю телеграмму. Летит ко мне моя Лада на рейсовом самолете Красноярск – Игарка. Притом летит не пассажиркой, а в качестве бортпроводницы.
Вот это сюрприз! Приехал я на аэродром. Начальником аэродрома был мой фронтовой товарищ боевой майор Куценко, здоровенный мужичище, под стать Поддубному, и усы такие же, как у знаменитого борца, и борьбой так же увлекался. Я как-то на фронте попробовал с ним схватиться. Чуть не задавил меня, медведь этакий, еле вывернулся. А еще Олесем заставлял себя называть. Олесь – это что-то нежное, а тут… Нет, я уж его Александром Федоровичем….
Увидев меня на аэродроме, он обрадовался:
«Куда летишь?» – спрашивает.
А я никуда не лечу. Я дочь встречаю с рейсовым самолетом Красноярск – Игарка.
«Добре, добре, – пробасил он, усы поглаживая. – Зайдет к нам на посадку Ил-14. Двигай на поле. Провожу. А потом отметим прибытие. По старинке. Как положено». – И смотрит на меня выразительно одним глазом.
Пришлось ему объяснить, что я теперь всегда за рулем – это раз. А во-вторых: дочь «пролетом», так сказать, мимо меня, а не ко мне. И все же не мог я перед старым другом не похвастаться любящей дочкой. Ради меня в бортпроводницы пошла, чтобы с отцом видеться.
«Значит, теперь частенько встречаться будем», – заключил Александр Федорович и повел меня на летное поле.
Аэродром у него уже по всей форме сделан с бетонированными дорожками, не то что в фронтовых условиях.
Вижу, снижается Ил-14. Аккуратно так. Коснулся колесами посадочной полосы, приземлился на все три точки. Классно!
Сначала пассажиры выходили, с чемоданами, с рюкзаками. Предпочитали сразу багаж брать, а не в аэропорту дожидаться. А потом появилась в дверном проеме и моя Лада. Ладная такая, стройная, в облегающей голубой форме, ну прямо наша регулировщица на улицах Берлина! Когда-то мы с Олесем, то бишь с Александром Федоровичем, на таких заглядывались. А теперь я собственной дочерью любовался. Пилотка на ней чуть набекрень надета, волосы светлые пушком, глаза синие, и улыбка. Ничто так не красит женщину, как улыбка! Улыбка Ладу мою красавицей делала.
Сойти ей на землю я не дал, сам своими руками с последних ступенек снял и крепко сжал в объятиях. Александр Федорович по плечу меня похлопал:
«Эй, Зосима Петрович! Придушишь бортпроводницу нашу, медведище!»
Я их и познакомил. Медведище-то не я, а он, конечно, был.
Но вскоре улетела моя Лада. Не успел я с ней наговориться. Тоскливо мне стало. Еду назад по шоссе: i размышляю. Зачем же ей на Севере над головой моей летать? Не проще ли мне на Большую землю перебираться? Да и бабушка совсем плоха стала, каково ей без внучки? А я… разве я здесь насмотрюсь на нее? Только сорок минут и видел. Командир корабля заправляться горючим не стал, отложил до обратного пути. Значит, завтра с Ладой снова увижусь!
И стал я часы высчитывать, сколько до ее возвращения осталось.
Из Игарки самолет вылетает рано утром. Лететь недолго. И я пораньше к аэродрому на служебном мотоцикле выехал. Заодно рассчитывал шоссе проинспектировать.
Выезжаю прямо на летное поле. Вижу, Куценко уже на месте, а неподалеку и бензовоз приготовлен, чтобы заправить Ладин самолет.
Стоим мы с Александром Федоровичем на густой траве и оба дивимся, до чего же здесь, в Заполярье, травы густые и сочные. И всюду словно голубые брызги рассыпаны. Это цветочки. Лето короткое, и все растущее торопится набраться сил, щедрой жизнью расцвести. Одно слово – тундра! Недаром несчетные оленьи стада на ней кормятся. Под зеленым покровом – вечная мерзлота. Летом кое-где нередко провалы образуются, как воронки от снарядов. Потому прямо по тундре на машинах ездить не очень удобно. Местные жители предпочитают по траве на нартах, запряженных оленями. Шесть штук – веером.
«Ну, друже Зосима Петрович, сегодня твоей бортпроводнице проверка наикращая выходит».
«А что такое?» – спрашиваю.
«Качка там, болтанка будьте ласковы! – И он указал на низкие облака. – Ям в воздухе поболе будет, чем в тундре».
Но «воздушное бездорожье» Ладин самолет благополучно преодолел и из облаков вынырнул. На посадку идет.
Почему-то вспомнил я, что не пожелал Ладе, когда улетала, «счастливых посадок». И сразу вижу, глазам не верю: у самолету только одно колесо под крыльями выдвинулось. Правое шасси не сработало.
Дух у меня захватило. Пугливым, меня на фронте никто не считал, в переделках, я всяких бывал. Но одно дело страх за свою шкуру испытывать, другое – за судьбу дочери, словно вновь обретенной.
Пот у меня на лбу выступил. Посмотрел я на друга своего Куценко. И у того лицо мокрое, хоть полотенцем вытирай.
Вижу, самолет над аэродромом круг делает, на посадку идти не решается. Да и как тут сесть, когда даже не на «задние лапы» садиться надо, а как бы на одну «лапу», если не считать переднего колеса.
Подбегает к нам водитель бензовоза. Я его сразу узнал. Недавно у меня с ним объяснение на шоссе было. Штрафовал я его, но прокола в талоне не сделал. Пожалел парнишку. Славный был парень. На фронте, конечно, не побывал, молод еще. Но в армии отслужил. Потому подбежал и по всей форме говорит:
«Разрешите обратиться, товарищ майор милиции».
Куценко к диспетчерской побежал по радио с пилотом договариваться. Я Ваню выслушал – так паренька звали – и потащил его вслед за начальником аэродрома.
Но, чтобы вам дальше все поведать, должен я рассказать, что на самолете происходило.

Летели там в числе прочих пассажиров – моряков, горняков, геологов, строителей – несколько примечательных людей. Прежде всего Сходов Василий Васильевич, знаменитый полярник, начальник крупнейшей зимовки, все вы знаете. Худой, сдержанный и непреклонный. Потом Пузырев Эдуард Ромуальдович, заготовитель пушнины, низенький балагур, любитель поесть и попить, и не только фруктовую воду. И еще – Зинаида Георгиевна, знатная дама, жена большого начальника, привозившая в Заполярье последние моды прямо из заграничных поездок. С ней рядом сидела скромная учительница Таня из интерната, недавно открытого в тундре. И с ней вместе трехлетняя дочка, тоже Таня. Танечка. Ну и еще там был, так сказать, «главный герой» Игорь Ольгович Логов, так он свое имя-отчество произносил. Окончил он недавно в Москве авиационный институт и в Арктику летал для собственного удовольствия, как «индивидуальный турист». Носил он зеленую туристическую робу на «молниях» и на ней два значка: альпинистский (первый разряд имел!) и парашютистский с двузначной цифрой по числу сделанных прыжков, то ли тридцать, то ли пятьдесят. С виду он был богатырь, лицо голливудское, бородка модная, запущенная в знак того, что пребывает в походе. И всегда белозубая улыбка на лице.
Начальник аэропорта прав был насчет испытания нашей бортпроводницы. Погода выдалась пренеприятнейшая для полета. Едва поднялся самолет в Игарке, как начало его болтать. Проваливался он в ямы, как сорвавшаяся в шахту бадья. У людей дух захватывает, внутренности, как говорится, к горлу подступают. Многие из пассажиров не новички, привычные были, морской болезни не подверженные. Не то что моя Лада. Ей нужно было ходить, прямо держаться, обслуживать пассажиров, которым плохо становится, нарзан и таблетки разные подносить, улыбаться. А она сама еле жива.
Тут Зинаида Георгиевна, знатная дама, и говорит:
«Простите меня, стюардесса. Когда вы объявляли номер рейса, фамилию командира и на какой высоте мы идем, на вас лица не было. Так же точно случилось перед вынужденной посадкой на лайнере „Сабены“, на котором я летела. Я умею по лицам стюардесс определять обстановку, как по точным приборам».
Лада моя от стыда, а может быть от возмущения, румянцем вспыхнула. И знатная дама удовлетворенно заметила:
«Ну вот, теперь я спокойна, душечка. Мерси».
А Логов, альпинист и турист, с восхищением на Ладу смотрел. Встал со своего кресла и идет за Ладой в хвост самолета. Гитару взял и ну петь забавные туристские песенки, правда, все на один манер. Потом говорит ей вполголоса:
«Не обращайте на эту мымру внимания. Я вас научу, как качку переносить. Все дело в системе дыхания».
И стал показывать, как надо дышать. А Лада моя опять зеленая стала. Тошно ей, света в глазах не видит.
А он стоит, гитарой проход загораживает, как шлагбаумом:
«А еще верней будет, когда прилетим в Красноярск, садануть нам с вами на Столбы. Чуете? Это такая красота! Мы пару восхождений с веревками совершим – и у вас всякое головокружение пропадет. Гарантия с треугольной печатью! А время как проведем! Костер, палатка! Медово-бедово!» – И он прищелкнул языком.
Лада моя решительно отодвинула пассажира и прошла в кабину пилота. Вернулась оттуда и объявила:
«Сейчас будет произведена посадка в Норильске для заправки горючим. Желающие могут прогуляться по летному полю или отдохнуть в аэровокзале. А сейчас попрошу всех застегнуть ремни, закрепиться ими к креслам».
И пошла вдоль кресел, предлагая желающим конфетки-сосучки.
Логов, поигрывая концом незастегнутого ремня и ласково глядя на нее, от конфетки небрежным жестом отказался. А его сосед Эдуард Ромуальдович Пузырев расплылся в улыбке:
«Всякие коллекционеры на свете бывают. Представьте, я самолетные конфетки собираю „на память“».
Лада ему улыбнулась.
Девочка Танечка конфетку взяла удивленно, но с удовольствием.
Когда Лада возвращалась по проходу, то увидела в открытой двери в кабину пилотов лицо командира. Он делал ей глазами знаки.
Пилот Сушкин был первым летчиком, с которым Лада летала. Лицо у него было грубоватое, со шрамом на лбу от какой-то вынужденной посадки. В уголках глаз от привычного прищура не исчезали частые лапки морщин. Подбородок разделялся глубокой ямкой на две части. Лада знала, что не прочь он был выпить, но время рейса считал «заповедным» и, кроме нарзана, ничего не признавал.
«Слушай, Лада, – сказал он хрипловатым голосом, кладя тяжелую руку на ее худенькое плечо и прикрывая дверь. – Дрянь дело. Твое дело с пассажирами общаться, панику предотвратить. Прибор показал: заклинило правое шасси. Не то сядем, не то ляжем».
Лада похолодела вся. А тут открывается дверь из пассажирского салона, и заглядывает. Логов:
«Прошу простить, товарищ командир. Нечаянно уразумел, что правое шасси у вас заклинило. Бывает».
«Заходите. Закройте дверь», – скомандовал летчик.
Логов плотно прикрыл за собой дверь. Глаза его беспокойно бегали:
«Я – авиационный конструктор. Знаком с самолетами. Я – спортсмен. Не знаю страха высоты. Позвольте мне выбраться под крыло и устранить повреждение».
Лада изумленно посмотрела на пассажира. Командир нахмурился:
«Вы понимаете, что значит работать во время полета? Представляете, какой ветер вас срывать станет? Страховки не будет».
«Почему же не будет? Неужели у вас на борту не найдется ни одного парашюта?»
«Есть комплект, – пробурчал командир. – Но при перевозке пассажиров пользоваться парашютами нельзя».
«Так мы и не будем пользоваться, – живо отозвался Логов. – Я просто возьму парашют для перестраховки, чтобы увереннее работать. Я всем телом повисну на шасси. Сто килограммов! А вы включайте механизмы. Одолеем!»
«Придется высоту набирать».
«Я рад, что вы согласились».
«А как же пассажиры?» – спросила Лада, восхищенно глядя на смельчака. Тот подмигнул ей как заговорщик.
«Пассажирам объявите, что нашелся среди них доброволец, взявшийся в воздухе устранить повреждение, после чего будет произведена нормальная посадка», – сухо сказал командир и ушел в кабину управления.
Когда Лада объявила пассажирам слова командира, все как-то притихли, сникли. Эдуард, Ромуальдович задумчиво развернул «памятную» конфетку и засунул ее в рот, потом с обиженным видом уселся поглубже в кресло. Василий Васильевич Сходов властно приказал:
«Всем сидеть на местах! От вашего спокойствия зависит успех операции. За действиями смельчака наблюдают только те, у кого места рядом с окнами».
Учительница Таня испуганно прижала к себе дочурку. Ну а остальные моряки, горняки, геологи и строители были люди бывалые. Василия Васильевича поняли с полуслова.
А вот знатная дама Зинаида Георгиевна словно языка лишилась. Позеленела вся, хуже, чем моя Лада от болтанки. Сидит, не шевелится в своем, кресле и глотательные движения делает, словно невидимую воду пьет.
Словом, паники не было.
Логов получил парашют, не спеша приладил его у всех на глазах, набил карманы инструментами и пошел выбираться на крыло через проем, который только на стоянке открывают.
Лада прильнула к иллюминатору, смотрит. Видела, как человек на крыле распластался, лежит, за веревку, через проем протянутую, держится. Она знала, что он должен через кожух мотора перелезть и под крыло нырнуть, чтобы под шасси на веревке повиснуть. Она очень удивилась, что он даже не попытался все это сделать. Неужели растерялся?
Потом она заметила, как руки Логова разжались, он выпустил веревку и стал сползать по крылу, расставив руки и ноги. Его неодолимо сдувало ветром.
Так и не сделав попытки забраться под крыло к заклинившемуся шасси, он сполз с крыла и сорвался вниз.
Самолет предварительно набрал достаточную высоту, чтобы парашютисту было безопасно. И он уже был в полной безопасности. Лада видела внизу белое пятно. Отстав от самолета, оно приближалось к посадочным знакам аэродрома.
Зинаида Георгиевна оглянулась на Ладу, чтобы по цвету ее лица прочесть, чем закончилась операция. Сама она не видела.
От стыда и гнева Лада моя была пунцовой. О всякой болтанке забыла. Она сходила к командиру и объявила:
«Сейчас самолет освободится от остатков горючего. В момент посадки всем оставаться на местах. Командир надеется, что все вы будете спокойны и окажетесь на высоте».

Мы с Куценко к тому времени снова выскочили на поле, следя за парашютом в небе и кружащим самолетом. И сразу же ринулись к бензовозу.
«Никак дождить стало», – бросил на бегу Куценко, вытирая рукавом лицо.
«Горючий дождь, Александр Федорович», – отозвался Ваня Доронин, наш шофер.
«Горючее слить. Зараз! – спохватился начальник аэродрома. – Как бы взрыва не было».
«Да что вы, Александр Федорович! Я и так сумею», – запротестовал Доронин, перепрыгивая через ухаб.
«А ну! Без пререканий! Связь возлагаю на майора милиции Зосиму Петровича! – командовал Куценко. – Во всем подчиняться его указаниям». Он тяжело дышал от непривычного бега, былой борец.
Я тащил на себе походную радиостанцию и немного отстал.
Куценко сел рядом с шофером в бензовоз, Ваня открыл сливной кран. Я примостился между цистерной и кабиной водителя. Мы помчались по ухабам травянистого поля, оставляя за собой едко пахнущий след.
Доехали до ангаров. Там нас ждали рабочие с чехлами и брезентами. Мы набросали их на цистерну, соорудив нечто вроде подушки.
Куценко остался у ангара. Я связался по радио с самолетом и приказал Ване:
«Гони!»
И мы помчались по ухабам. Нужно было выехать к самому началу посадочной полосы, но так, чтобы оказаться там одновременно с самолетом.
Мы опоздали. Ил-14 с ревом пронесся над нами, когда бензовоз не набрал еще достаточной скорости и безнадежно отстал от него. Мы видели, как самолет снова стал набирать высоту и делать круг для нового захода.
Тут уж и мы приобрели некоторый опыт. Помчались обратно по бетону и остановились на некотором расстоянии от края поля. Я смотрел в небо, задрав голову, и переговаривался с Сушкиным. Его хрипловатый голос был совершенно спокоен, хотя он и вел самолет на диковинную посадку.
Доронин высунулся из кабины и посмотрел на меня: «В самый раз, Зосима Петрович».
И бензовоз рванул на траву, делая круг, чтобы снова оказаться на бетонной полосе уже при полном разгоне. Доронин был лихач, это несомненно. Сейчас он проявлял эти качества в полной мере. Он гнал машину перпендикулярно посадочной полосе со скоростью сто километров в час. Казалось, повернуть на такой скорости и выйти на бетон невозможно. И все же Ваня сделал этот недопустимо крутой разворот. Завизжали по бетону резиновые покрышки. Бензовоз накренился. Я видел, что какое-то время мы мчались на двух колесах, а не на четырех – уподобились мотоциклу. Зато в самом начале полосы скорость бензовоза была уже около ста.
Нам удалось точно рассчитать заход, и самолет снижался как раз над нами и словно недвижно висел надо мной. Я отчетливо видел приоткрывшиеся створки внизу крыла и заклинившееся там шасси. Оно приближалось ко мне.
Мы должны были заменить его своим бензовозом.
Доронин вел машину по краю дорожки. Я подправлял его, прикидывая, когда крыло самолета коснется мягких чехлов, укутавших цистерну.
Соприкосновение произошло мягко, вполне удачно. Крыло нежно легло на самодельную подушку. Теперь началось совместное торможение. Тут уж я не руководил. Ваня сам чувствовал Сушкина, сидевшего в кабине пилотов и ему невидимого. Они удивительным, «спевшимся дуэтом» тормозили две машины, словно были, пилот и шофер, единым существом. Остановились оба еще далеко от конца бетонной дорожки.
Ваня выскочил из кабины прямо ко мне в объятия.
«Ну, – говорю, – лихач, слово тебе даю! Не отниму у тебя права, если ты мне как нарушитель попадешься».
Он смеется и тоже меня обнимает.
Тут и Куценко подоспел. А за ним и самоходный трап как ни в чем не бывало солидно так едет, словно посадка самая обыкновенная произошла.
«Горючее жаль вылили», – сокрушался Доронин.
Куценко только глазами на него зыркнул.
По трапу спускались пассажиры: геологи, горняки, моряки, строители. Все они на высоте оказались. В числе прочих и Василий Васильевич Сходов, как всегда спокойный, сдержанный. За ним Эдуард Ромуальдович, уже балагурить готов. Конфетную бумажку разглаживает, чтобы пустую, но сложить, а сам бледный, как шкурка песца. Учительница Таня счастьем так и светится, а ее Танечка ручонками к траве аэродромной тянется. За ней – обмякшая, позеленевшая Зинаида Георгиевна. А потом показалась и моя Лада. Едва дождалась, пока пассажиры выйдут, бросилась мне на шею и ревет. Только теперь позволила себе. Я слезы ей вытер и к Ване Доронину подвел.
Так их знакомство и состоялось на летном поле.
Потом мы втроем по нему шли, а следом за нами тащился появившийся здесь Логов и, все бубнил:
«Я сорвался… Представьте себе, сорвался… Клянусь, сорвался! Я в Красноярске объясню».
Но Лада не обернулась. Сделала вид, что Ваней занята.
А я обернулся, чтобы получше запомнить лицо парашютиста.
Подполковник милиции закончил свой рассказ.

– Так кого же вы поймали у переезда? – спросил я.
– Как кого? Конечно, Ваню Доронина. Он гнал на Шереметьевский аэродром. Хотел успеть и горючее слить и, как и я, Ладу, свою невесту, встретить. Она на международных рейсах теперь работала. Потому я с ним и поехал.
– Эх, товарищ начальник ГАИ, нарушителя все же не наказали, выходит? – с шутливым упреком сказал мой сосед.
– Почему же не наказал? Наказал. У самого Шереметьева «Москвич» нам попался. Тоже на аэродром спешил. Мигалка у него была зажжена без надобности. Вот его водителя, товарища Логова Игоря Ольговича, как в правах значилось, я и задержал, и в наказание права у него отобрал.
И подполковник милиции хитро улыбнулся.
– А все-таки я хотел бы ясности. Все рассказанное очень трогательно, – сказал самый хмурый из слушателей. – А мне хотелось бы знать, где здесь правда и где вымысел?
– Позвольте, – вмешался я, – у нас принято рассказывать только о том, что могло бы быть.
– Могло бы? А было ли? – проворчал хмурый слушатель.
– Видите ли, – серьезно ответил подполковник. – Фантазия… абсолютно необходима во всяком живом деле. Что же касается того, был ли или не был рассказанный эпизод, то о подобном случае сообщали «Известия» 19 августа 1968 года со ссылкой на то, что в истории авиации такое бывало.

Колодец лотоса

Любовь – это и есть одно из самых удивительных ЧУДЕС СВЕТА!

Археолог Детрие стоял на берегу Нила и кого-то ждал, любуясь панорамой раскопок. Кожа его была так темна от загара, что не будь на нем светлого клетчатого костюма и пробкового шлема, его не признали бы европейцем. Впрочем, черные холеные усы делали его похожим на Ги де Мопассана. Непринужденность гасконца я знание местных языков, арабского и в особенности языка, на котором говорили феллахи, сходного с языком древних надписей, столь дорогих археологам, позволяли ему здесь быстро сходиться с людьми. Например, с самим пашой, от которого зависела выдача разрешений на раскопки в Гелиополисе. Важный чиновник в неизменной своей феске гордился тем, что по традиции турецкой знати в знак религиозного усердия вызубрил наизусть весь Коран, не понимая в нем ни единого арабского слова, что не мешало ему править арабами. С археологом Детрие он был приторно вежлив, сносно болтал по-французски, потчевал его черным кофе и, жадно облизывая губы, расспрашивал о парижских нравах на плац Пигаль. А в душе презирал этих неверных гяуров за их постыдный интерес к развалившимся капищам старой ложной веры. Но он обещал европейцу, обещал, обещал… Однако разрешение на раскопки было получено лишь после того, как немалая часть банковской ссуды, выхлопотанной через парижских друзей, перешла от Детрие к толстому паше. Таковы уж были нравы сановников Оттоманской империи, во владении которой скрещивались интересы надменных англичан и алчных немецких коммерсантов, требовавших под пирамидами пива и привилегий, обещанных в Константинополе султаном.
Детрие мало интересовался этим соперничеством. Как чистый ученый, он больше разбирался в былой борьбе фараонов и жрецов бога Ра, древнейший храм которого ему удалось раскопать.
1912 год был отмечен этим выдающимся достижением археологии. Храм был огромен. Казалось, кто-то намеренно насыпал здесь холм, чтобы сохранить четырехугольные колонны и сложенные из камня стены с бесценными надписями на них. Но это сделал не разум, а забвение и ветры пустыни.
Археолога Детрие заинтересовали некоторые надписи, оказавшиеся математическими загадками. Жрецы Ра и математика! Это открывало много.
Об одной из таких надписей, выбитой иероглифами на гранитной плите в большом зале, и написал Детрие в Париж своему другу математику, пообещавшему в ответ самому приехать на место раскопок.
Его и ждал сейчас Детрие. Но меньше всего думал он увидеть всадника в белом бурнусе, подскакавшего на арабском скакуне в сопровождении туземного проводника в таком же одеянии.
Впрочем, не его ли друга можно было встретить в Булонском лесу во время верховых прогулок знати всегда экстравагантно одетым? То он был в цилиндре, то в турецкой феске, то в индийском тюрбане. Ведь он прослыл тем самым чудаковатым графом, который сменил блеск парижских салонов на мир математических формул. Кстати, в этом он был не одинок, достаточно вспомнить юного герцога де Бройля, впоследствии ставшего виднейшим физиком (волны де Бройля!).
Детрие и граф де Лейе подружились в Сорбонне. Разные специальности, выбранные ими, разъединили, но не отдалили их друг от друга. Они всегда вместе гуляли по бульвару Сен-Мишель и встречались на студенческих пирушках, пили вино, пели песни и веселились с девушками.
Граф осадил коня и ловко соскочил на землю, восхитив тем проводника, подхватившего поводья. Друзья обнялись и направились к раскопкам.
– Тебе придется все объяснять мне, как в лицее, – говорил граф, шагая рядом с Детрие в своем развевающемся на ветру бурнусе. Его тонкое бледное лицо, так не вязавшееся с восточным одеянием, было возбуждено.
– Раскопки ведутся на месте одного из древнейших городов Египта, – методично начал археолог. – Гелиополис – «город Солнца». В древности его называли «Ону» или «Ей-н-Ра». Здесь был религиозный центр бога Ра, победителя богов, который «пожирал их внутренности вместе с их чарами». Так возвещают древние надписи: «Он варит кушанье в котлах своих вечерних… Их великие идут на его утренний стол, их средние идут на его вечерний стол, их малые идут на его ночной стол…» – декламировал цитаты археолог.
– Прожорливый был бог! – рассмеялся граф.
– Эти религиозные сказания отражают не только то, что Солнце, всходя над горизонтом, «пожирает» звезды, но и отражает, пожалуй, реальные события древности.
– Битву богов с титанами?
– Нет. Воевали между собой не столько сами боги, сколько жрецы, им поклонявшиеся. Так с жрецами бога Ра всегда соперничали жрецы бога Тота Носатого (его изображали с головой птицы ибиса), сыном которого считался фараон Тутмос I. Любопытно, мой граф, что наследование престола у египтян, как пережиток матриархата, шло по женской линии.
– Постой, великий древнечёт! Я в невежественной своей темноте слышал лишь о двух египетских царицах – Нефертити и Клеопатре. Обе украсили бы собой бульвар Сен-Мишель.
– Жила и другая, как раз дочь Тутмоса I, и, быть может, даже более прекрасная, чем эти прославленные красавицы. Однако Клеопатра, как известно, была гречанкой (по линии Птолемея, соратника Александра Македонского). А Нефертити не правила страной. Она была лишь женой фараона Эхнатона, смелого преобразователя. Ее изображали даже сидящей на коленях у мужа…
– Какая непростительная добродетель! – шутливо воскликнул граф.
– А вот жившая много раньше Хатшепсут (или Ха-тазу), та была единовластной правительницей, женщиной-фараоном, едва ли не единственной за всю историю Египта.
– Постой, постой! Не о ней ли говорили, что она была ослепительно красива?
– Видимо, о ней.
– Как же она воцарилась? Как королева красоты?
– На ней и сказалась матриархальная традиция наследования престола, который передавался не сыну, а дочери фараона. Дочь которой, в свою очередь, наследовала трон.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся граф. – Представь, я вижу здесь не столько матриархат, сколько заботу о чистоте фараоновой крови.
– Что ты имеешь в виду?
– Расчет, холодный расчет, приближающийся к математическому. И в данном случае расчет этот построен на недоверии к женщине.
Археолог искренне удивился.
– А как же! – с озорной улыбкой стал разъяснять граф де Лейе. – Фараонова кровь с гарантией может быть передана только через мать наследнику, поскольку отцовство фараона никогда не может быть установлено с абсолютной достоверностью.
– Ну, знаешь! – возмутился Детрие. – Под твоими «формулами» кроется неприкрытый цинизм. По-твоему, жена фараона могла принести наследника от постороннего отца?
– Какой же это цинизм? Не всегда, конечно. Но… по теории вероятностей такой случай не исключен. А вот при древнеегипетском престолонаследии даже такой случай исключался.
– Нет! Не допускаю у древних такого цинизма.
– Тогда продолжай, посмотрим, на что твои древние египтяне были способны!
– Итак, престолонаследницей становилась дочь фараона, вернее, дочь его жены. И эта наследница должна была выйти замуж за собственного брата.
– Ага! – прервал Лейе. – Тот же момент соблюдения чистоты крови. Ну, если хочешь, то – высшая форма аристократизма. Прямой путь к вырождению через кровосмешение. Недаром я все еще холост!
– Дочь фараона, наследуя трон и выйдя замуж за брата, уступала ему этот трон. Хатшепсут была дочерью Тутмоса Первого, раздвинувшего границы своего царства Та-Кен за третьи пороги до страны Куш и доходившего до Сирии, до Евфрата. Она наследовала от отца власть фараона и передала ее по традиции своему супругу и брату Тутмосу Второму. Он был болезнен и царствовал лишь три года.
– Естественный результат кровосмешения!
– А вот после его смерти Хатшепсут не пожелала передать при своей жизни власть фараона своей дочери и ее юному мужу, впоследствии Тутмосу Третьему, и стала царствовать сама. За двадцать лет властвования она прославилась как мудрая правительница и тонкая художница.
– Так это про нее говорили, – воскликнул граф, – что она красивее Нефертити, мудрее жрецов, зорче звездочетов, смелее воинов, расчетливее зодчих, точнее скульпторов и ярче самого Солнца?
– Пожалуй, это не так уж преувеличено. Действительно, эта женщина глубокой древности должна была обладать необыкновенными качествами, чтобы удержать за собой престол. Ей пришлось изображать себя на нем в мужском одеянии с приклеенной искусственной бородкой.
– Фу, какая безвкусица! – возмутился граф. – Дама в усах! Ярмарка.
– Ты не сказал бы этого, увидев ее скульптурные изображения. Они прекрасны!
– Рад был бы полюбоваться. Где их найти?
– Это нелегко. Большинство ее изображений уничтожено мстительным фараоном Тутмосом Третьим, захватившим трон после Хатшепсут и прославившимся как жестокий завоеватель. Но все равно тебе стоит посмотреть поминальный храм Хатшепсут в Фивах, грандиозное здание с террасами, на которых при ней рос сад диковинных деревьев, привезенных из сказочной страны Пунт. Увы, теперь вместо деревьев можно увидеть лишь углубления в камне для почвы, в которой росли корни да желобки орошения. Но все равно зрелище великолепно – гармонические линии на фоне отвесных Ливийских скал высотой в сто двадцать пять метров. Такой же высоты был и здесь холм; мы раскопали его, чтобы освободить под ним храм бога Ра. Его ты и видишь перед собой. Учти – в нем бывала сама Хатшепсут. Быть может, она здесь боролась с врагами престола, отстаивая свои права фараона и…
– И?
– И женщины, – улыбнулся археолог.
– Снимаю шляпу перед древней красавицей. А что, если она касалась рукой вот этой колонны? – И граф погладил шершавый от времени камень, потом стал оглядывать величественные развалины, пытаясь представить среди них великолепную царицу.
Археолог провел его в просторный зал с гранитной стеной и остановился перед выбитой на камне четыре тысячи лет назад надписью.
– Я переведу тебе эту странную надпись. Оказывается, жрецы не только сажали на трон фараонов, вели счет звездам, годам и предсказывали наводнения Нила. Они были и математиками!
– Это уже интересно!
– Слушай: «Эти иероглифы выдолбили жрецы бога Ра. Это стена. За стеной находится Колодец Лотоса, как круг солнца; возле колодца положен один камень, одно долото, две тростинки. Одна тростинка имеет три меры, вторая имеет две меры. Тростинки скрещиваются всегда над поверхностью воды в колодце Лотоса, и эта поверхность является одной мерой выше дна. Кто сообщит числа наидлиннейшей прямой, содержащейся в ободе колодца Лотоса, возьмет обе тростинки, будет жрецом бога Ра. 
Знай: каждый может стать перед стеной. Кто поймет дело рук жрецов Ра, тому откроется стена для входа. Но знай: когда ты войдешь, то будешь замурован. Выйдешь с тростинками жрецом Ра. Помни: замурованный, ты выбей на камне цифры, подай камень светом-воздухом комнаты. Однако помни: подать надо только один камень. Верь, жрецы Ра будут наготове, первосвященники подтвердят, таковы ли на самом деле выбитые тобой цифры. Но верь, сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но немногие стали жрецами бога Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе жрецы Ра ».
– Как это понять? – спросил граф.
– Ради этого я и просил тебя приехать. Очевидно, здесь проходили испытания претенденты на сан жреца бога Ра. Их замуровывали за стеной до тех пор, пока те или решали задачу, передавая через отверстие для света и воздуха камень с выдолбленным ответом, или умирали там от истощения и бессилия.
– И вы откопали эту экзаменационную аудиторию?
– Конечно. Мы можем пройти в нее. Тростинок там не сохранилось, так же как и колодца, но камень для ответа и даже медное долото лежат на месте. Пройдем. Для нас это не так опасно, как для древних испытуемых.
– Прекрасно! – отозвался граф и храбро шагнул в пролом стены.
Они оказались в небольшом помещении, напоминавшем каменный мешок. Свет проникал через пройденный ими проем и маленькое отверстие, сделанное как раз по размеру лежащего на полу камня из мягкого известняка. Рядом виднелось медное долото.
– Должно быть, немного верных ответов было выбито этим долотом, – сказал археолог, поднимая его с полу.
– Почему ты так думаешь?
– Я бился над этой задачей несколько дней. Но я завтракал, обедал, ужинал регулярно. Боюсь, что в этой камере жрецов остались бы мои кости.
– Прекрасно, – задумчиво повторил граф. – Попробуем перевести твою надпись еще раз. На математический язык. И сопроводим это чертежом на этой тысячелетней пыли.
И граф, взяв у Детрие долото, нарисовал им на пыльном полу камеры чертеж, говоря при этом:
– Колодец – это прямой цилиндр. Два жестких прута (тростинки). Один длиной два метра, другой – три, приставлены к основанию цилиндра, скрещиваясь на уровне предполагаемой воды в одном метре от дна. Легко понять, что сумма проекций на дно мокрых или сухих частей тростинок будет равна его диаметру – наидлиннейшей прямой, содержащейся в ободе Колодца Лотоса, как говорится на языке жрецов.
– Мы обнаружили остатки ободов колодца, но сами они, увы, не сохранились.
– А жаль! Можно было бы вычислить длину царского локтя, которая поныне остается загадкой.
– Ты можешь вычислить?
– Если ты меня замуруешь здесь.
– Ты шутишь?
– Нимало! Я уже считаю себя замурованным. Я мысленно возвожу в проеме каменную стену. Ты можешь оставить меня здесь. Я не проглочу ни крупинки еды, не выпью ни капли влаги, даже вина… пока не решу древней задачи. Жди моего сигнала в окошечке «Свет-воздух».
Детрие знал чудачества своего друга и не стал с ним спорить. Он оставил математика в каменной комнате, напоминавшей склеп, наедине с древней задачей жрецов. Интересно, имел ли шансы математик двадцатого века пройти испытание на сан жреца Ра четырехтысячелетней давности?
Выйдя в просторный зал, Детрие оглянулся. Ему показалось, что вынутые его рабочими гранитные плиты каким-то чудом снова водрузились на место, превратив стену зала в сплошной монолит. Археолог даже затряс головой, чтобы отогнать видение.
Во всяком случае, математик имел право на уединение для решения, быть может, сложной задачи, которая археологу оказалась не по плечу.
Детрие вышел на воздух.
Пахнуло жарой. Солнце стояло над головой. До обеда было еще далеко. Детрие, любивший поесть, вздохнул, представляя себе накрытый в ресторане стол.
Проводник в бурнусе держал под уздцы двух лошадей, укрыв их в тени. По Нилу плыли лодки с высоко поднятой кормой и загнутым носом. В небе – ни облачка.
Детрие сел в тени колонны и погрузился в раздумье. В его вооображении вставали жрецы Ра, владевшие математическим аппаратом лучше, чем он, человек двадцатого века, окончивший Сорбонну.
Что происходило в каменном склепе Колодца Лотоса с замурованными там претендентами на служение богу Ра? Сначала из окошечка просовывался камень с выбитыми на нем цифрами, может быть, неверными. Потом через это отверстие до слуха проходивших мимо жрецов могли доноситься крики, стоны, мольбы умирающих с голоду испытуемых, которым не суждено было стать служителями храма. Не суждено? Нет! Они не смогли ими стать, как не смог бы стать жрецом Ра сам Детрие.
Археолог так живо представил себе все это, что передернул плечами.
Тень колонны ушла. Археологу пришлось пересесть, чтобы укрыться от палящих лучей.
Несколько раз он возвращался в зал, граничивший с комнатой Колодца Лотоса. Из нее не раздавалось ни звука.
Мучительно хотелось есть. Детрие, как истый француз, был гурманом. Он рассчитывал вкусно пообедать со своим гостем и никак не ожидал его новой эксцентрической выходки – лишить себя, да и его, обеда из-за решения древней задачи!
Они должны были поехать во французский ресторан мадам Шико. Турки особенно любили посещать его из-за пленительной полноты (в их вкусе!) хозяйки. Она, верно, уже заждалась, исхлопоталась. Вчера она согласовывала с Детрие замысловатое меню, которое должно было перенести друзей на бульвар Сен-Мишель или на Монмартр. Креветки, нежнейшие креветки, доставленные в живом виде из Нормандии, устрицы. И белое вино к ним. Спаржа под соусом из шампиньонов. Буйа-бесс – несравненный рыбный суп. Бараньи котлеты с луком и картофелем по-савойски или бургундские бобы. И вина! Тонкие французские вина, для каждого блюда свои: белые или красные. Наконец, сыры! Целый арсенал сыров, радующих сердце француза! Это на тот случай, если господа не наелись и хотят закрепить ощущение сытости в желудке. И потом… кофе и сигары во время задушевного послеобеденного разговора.
Ждать уже не было сил. Детрие решил хоть силой вызволить друга из заточения и решительно направился в зал. Однако насилия не понадобилось. Еще не войдя в зал, он услышал стук. Из окошечка выпал камень и лежал теперь под ним на полу.
Детрие нагнулся, чтобы поднять его.
О боже! На нем медным зубилом были нацарапаны, кощунственно нацарапаны на бесценной реликвии какие-то цифры.
Детрие, возмущенный до глубины души, поднял камень и прочитал: «d = 1,231 меры».
В «замурованном» проеме стоял сияющий граф де Лейе. Его узкое бледное лицо, казалось, помолодело.
Археолог с упреком протянул ему камень:
– Ты исцарапал реликвию!
– Иначе мы не смогли бы обедать, – обезоруживающе заявил математик и улыбнулся совсем по-мальчишески.
– Но я не могу проверить, – развел руками Детрие.
– Боюсь, что ты, археолог, не больше древних жрецов разбираешься в аналитической геометрии. Но все же смотри. Войдем в склеп. Я все написал там на полу. Внимай! Назовем расстояние от точки пересечения тростинок до конца короткой тростинки на дне через r. Теперь представим, что тростинка скользит одним концом по вертикали, а другим по горизонтали (по дну колодца). Из высшей математики известно, что точка на расстоянии r будет описывать эллипс. Я записал уравнение этого эллипса. Вот оно:

И граф показал на исчерченный пыльный пол.

– Теперь все очень просто, – продолжал он. – Нужно решить это уравнение для y = 1 и x = (r2 – 1) – величина проекции мокрого отрезка длинной тростинки. Получаем уравнение. Правда, четвертой степени, к сожалению:
5r4 – 20r3 + 20r2 – 16r + 16 = 0.
Как это тебе нравится? Красивое уравнение?
Детрие почесал затылок, рассматривая чертеж на полу и написанные на нем формулы:
– И такие уравнения решали древнегреческие жрецы? – с сомнением произнес он.
– Ничего не могу сказать. Совершенная загадка! Нам, математикам двадцатого века, решить такое уравнение под силу только потому, что, к нашему счастью, формулы для корней такого уравнения были получены в XVI веке итальянским математиком Феррари, учеником Кардано.
– И ты решил?
– Разумеется. Считай меня отныне жрецом бога Ра и достань откуда-нибудь из музея соответственное одеяние. Обещаю появиться в нем в Булонском лесу.
Детрие посмотрел на исцарапанный камень:
– Диаметр равен 1,231 меры?
– Именно! К сожалению, мы не знаем, какая она была. Дай мне найденные здесь ободы, и я скажу тебе, каково численное выражение этой меры в современном исчислении. Скорее всего это был неведомый царский локоть древних египтян.
– Увы, я уже признавался тебе, что ободы не сохранились, так же как и тростинки. Именно поэтому ты не сможешь стать жрецом бога Ра.
– Как так? – возмутился граф де Лейе.
– В надписи сказано, что жрецом станет тот, кто, решив задачу и сообщив ответ, выйдет из камеры с тростинками. А тростинок у тебя нет. Какой же ты жрец? И оба француза расхохотались.
Проводник уступил свою лошадь археологу, и ученые поехали к ресторану мадам Шико.
– Дорого бы я дал за то, чтобы узнать, – сказал математик, придержав коня, чтобы оказаться рядом с археологом, – как они умудрялись три с половиной тысячи лет назад решать уравнение четвертой степени.
– А может быть, у них был какой-то другой способ? – усомнился археолог.
– Ты шутишь! – рассмеялся граф де Лейе. – Это невозможно. – И он пришпорил лошадь.

* * *

Когда жрецы с бритыми головами без париков ввели черноволосого юношу в «Зал Стены», его охватила дрожь.
На гранитной плите грозной преградой перед ним встала надпись.
Он познавал жуткий смысл иероглифов, и колени его подгибались. Если бы Прекраснейшая знала, на что он обречен! Своей Божественной властью она спасла бы его, отвратила бы от него неизбежную гибель, уготовленную бессовестными жрецами, так обманувшими Ее!..
«Сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но немногие стали жрецами бога Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе жрецы Ра ».
Совет жрецов! Совет нечестивости! Удар копьем в спину, а не совет!..
Если бы знала Прекраснейшая о существовании «Зала Стены», о Колодце Лотоса, об этой надписи и неизбежной теперь судьбе Ее юного друга, которого через три тысячи ударов сердца заживо замуруют в каменном Колодце Смерти!..
Юноша тупо смотрел, как жрецы вынимали из Стены тяжелые камни, чтобы потом, когда он «пройдет сквозь Стену», водворить их на место, отрезав его от всего мира, оставив без еды и питья в каменном мешке, его, живого, сильного, ловкого, которого любила Сама Прекраснейшая, подняв его из пыли, когда он целовал следы Ее ног!.. Могла ли подумать живая богиня, что жрецы Амона-Ра предадут Ее? Не они ли по воле Ее отца Тутмоса I, после кончины Ее супруга и брата Тутмоса II возложили на голову Прекраснейшей бело-красные короны страны Кемт? Не они ли присвоили Ей мужское имя «Видящего истину Солнца » – «Маат-ка-Ра», которое не смел произнести вслух ни один смертный? И не они ли отвергли притязания на престол юного мужа Ее дочери, которая при жизни матери не могла наследовать фараонову власть и передавать ее супругу? И не жрецы ли Амона-Ра объявили святотатством богослужение жрецов Тота Носатого, провозгласивших самозванца фараоном Тутмосом III? И вот теперь…
Ужель жрецы Амона-Ра устрашились женской любви Божественной к низкорожденному, поднятому Ею из праха, в котором надлежало лежать, распластавшись на земле, каждому неджесу или роме, свободному или коренному жителю страны Та-Кем?
О чем можно передумать за три тысячи ударов сердца? Какие картины короткой своей жизни снова увидеть?
Дом родителей, простых нечиновных роме на берегу царицы рек Хапи. Ночи на плоской кровле с любимой звездой Сотис на черном небе. Пыль окраин Белой Стены (Мемфиса), где только улицы перед дворцами и храмами залиты вавилонской смолой, глушившей стук копыт и шум колес. Тайная дружба с детьми домашних рабов, и рабы в каменоломнях, измученные, безучастно терпеливые к побоям и окрикам надсмотрщиков. Детские игры со щенком гиены в каменоломне предков, из которой уже взяли весь ценный камень. Уединение в заброшенном каменном карьере, где он, еще мальчишка, пробовал высечь голову прекрасной женщины. Она жила в его незрелой мечте. И когда, уже повзрослевший, способный перегнать любого из эфиопских скороходов, бежавших впереди колесницы властителя, побороть любого из его стражей или соперничать с ваятелем любого храма, он увидел Ее, Прекраснейшую, то узнал в ней свою Мечту. Она снизошла до того, чтобы посмотреть игры юношей и отметила его среди победителей. Он лежал в пыли у Ее ног и надеялся поцеловать след несравненной ноги, изваять которую достоин лишь лучший из оживляющих камекь.
Сначала она сделала его своим скороходом. Однажды жрецы Носатого пытались перехватить его, несшего царский папирус. Получив несколько ран, он все же отбился от нападавших и доставил послание в храм Амона-Ра. И тогда в одной из комнат храма, где жрецы Ра пытались спасти ему жизнь. Она удостоила его светом своих глаз. Она была Живой Богиней, Видевшей Истину, а пришла в келью к раненому юноше как женщина. Он попросил у жрецов мягкой глины и к следующему Ее приходу сделал Ее лицо, пообещав перенести его на камень. Прекраснейшая смеялась, говоря, что она словно смотрится в зеркало. И в знак своего восхищения работой юноши подарила ему отшлифованную пластинку редчайшего нетускнеющего металла– железа, оправленного в золотую рамку. В нее можно было смотреться, как в поверхность гладкой воды.
Царица сделала его потом ваятелем при Великом Доме, как иносказательно надлежало говорить об особе фараона.
Прекраснейшая сама владела тайной глаза. Ее руки были безошибочны. И они были еще и нежны, что узнал Сененмот в самый счастливый день свой жизни. Он делал одно изваяние царицы за другим и не переставал восхищаться Божественной, не смея даже помышлять о земной любви. Но Живой Богине дозволено все. Однако Она стала не только Божественной возлюбленной сильного и талантливого юноши, но и его заботливой наставницей. Она не уставала учить его премудростям знаний, доступных только Ей и жрецам.
Жрецы узнали об этом и встревожились. Слишком большую власть мог получить этот новоявленный избранник Прекраснейшей. Однако удалить его от Божественной ни у кого не было средств. Ни у кого, кроме тех, кто… обладал хитростью и лукавством. А эти свойства высечены на оборотной стороне Знания.
Жрецы, советники Прекраснейшей, льстиво хвалили Сененмота, одобряя внимание к нему Хатшепсут. Они поощряли даже Ее занятия с ним, уверяя, что высшее Знание может оправдать близость низкорожденного к ярчайшему Светилу, каким была Царица.
И тогда Царица Хатшепсут согласилась, чтобы Ее ваятель стал жрецом бога Ра. Казалось, в этом не было ничего плохого. Обретя жреческий сан, Сененмот входил в высший круг, очерченный в охват золотого трона.
Сененмот тоже согласился на это. Ему еще не побрили наголо, как еще предстояло, голову, а лишь подстригли его черные кудри и повели в священный город храмов Ей-и-Ра, расположенный к северу от Мемфиса, столицы владык Кемта.
Великий храм бога Ра не просто потряс Сененмота. Он пробудил в нем страстное желание создать храм еще более величественный и прекрасный, посвященный Прекраснейшей, Ее неумирающей Красоте. И не из холодного камня создал бы он его, не мрачными статуями и колонными внушал бы преклонение перед Прекраснейшей, а перенесенным в храм лесом живых растений, которые террасами спускались бы с огромной высоты, равной высоте величайшей из пирамид. И не голый камень пустыни, тысячелетиями отражающий солнечные лучи, а живая зелень благоухающих деревьев, поглощающая эти лучи, даруя тень, журчание ручьев и птичий гомон говорили бы всегда не о смерти и величии почившего, а о неумирающей Красоте Живого!
С этими мыслями юный ваятель Великого Дома вошел в храм бога Ра, чтобы стать его жрецом.
Но…
Его провели в зал Стены, где он прочитал жуткую надпись.
Оказывается, для того чтобы стать жрецом бога Ра и остаться приближенным своей Божественной Возлюбленной, Сененмот должен был на правах испытуемого пройти через каземат Колодца Лотоса, откуда не было выхода замурованному там, если не будет им решена неразрешимая для простого смертного задача жрецов.
Но был ли Сененмот простым смертным? Помнил ли он то, чему учила его Божественная Наставница, повелевающая видимым миром? Равная богам, непостижимая для людей! Но если Она равна богам, неужели не придет Она к нему на помощь? Он устремит к Ней свою мольбу, свой зов, который не может не услышать любящее сердце женщины или возвышенные чувства Богини.
Думая о Ней, юноша Сененмот храбро ступил через порог проделанного в Стене жрецами проема. Он увидел перед собой круг колодца, рядом небольшой кусок известняка и около него медное долото. И даже камень для ударов по долоту при выдалбливании цифр был здесь припасен.
Света становилось все меньше. Жрецы с удивительной сноровкой заделывали за его спиной Стену, намертво замуровывая его, как в могиле. Собственно, эта келья и была уготовлена ему, как могила, куда запрятан отныне неугодный жрецам любимец Живой Богини, спрятан с Ее согласия, раз Она одобрила решение сделать его жрецом Ра, правда не подозревая, какой ценой он может заплатить за такую попытку.
Сененмот верил, что Она даст о себе знать, что Она хватится его, потребует от жрецов, чтобы он вернулся, узнает об их коварном заговоре и придет к нему на помощь! Он верил в это, и силы не изменили ему.
В камере становилось все темнее. Только через небольшое отверстие, через которое едва можно было просунуть припасенный для ответа камень, пропускало теперь свет.
За Стеной слышались глухие удары. Жрецы завершали замурование…
Глаза постепенно привыкали к полумраку. Напротив оставленного отверстия «Свет-воздух» у стены что-то белело.
Сененмот сделал шаг вперед впервые после того, как он застыл перед кругом колодца, пока жрецы заживо замуровывали его. Он сделал шаг и остановился. Он различил наконец то, что привлекло его внимание.
Это был человеческий череп… и кости скелета с поджатыми ногами. Видимо, несчастный умер сидя или скорчился на полу. Немного поодаль лежал еще один скелет… и еще…
Жрецы только впустили его сюда, не позаботившись о том, чтобы убрать останки тех, кто хотел и не мог стать жрецом Ра! А может быть, вовсе и не хотел, а насильно был брошен сюда, чтобы самому себе вынести смертный приговор в горьком бессилии решить непосильную задачу.
Впервые Сененмот подумал о задаче. До сих пор он даже не допускал мысли, что ее можно решить. Надпись на стене, отделившей его теперь от мира, отпечаталась у него в мозгу всеми своими иероглифами. Он мог бы начертить их на каменном полу.
Он взглянул на пол и увидел две тростинки неравной длины.
Ах вот они! Одна – две меры длиной, другая – три. Если их спустить в колодец, они скрестятся на поверхности стоящей там воды в одной мере от дна.
Сененмот встал на колени и заглянул в колодец. Было слишком темно, чтобы разглядеть, где в нем вода. Во всяком случае, до нее не удалось дотянуться рукой, чтобы зачерпнуть ее ладонью и напиться.
Губы у Сененмота ссохлись, и он провел по ним языком. Но пить еще не хотелось. Он встал и прошелся по темнице. В противоположном углу он обнаружил еще несколько человеческих черепов и груду костей. Было похоже, что кто-то намеренно свалил все эти останки в одну кучу. Это могли сделать лишь те, что лежат сейчас в виде нетронутых скелетов… или те, что счастливо вышли отсюда жрецами бога Ра.
Может быть, они, прежде чем попасть сюда, изучали науку чисел? А он, Сененмот, имевший лишь одну учительницу Любви и Знаний, что вынес он из преподанных уроков? Он знает счет, познал части целого и умеет соединять и разделять их. И только… О тайне, скрытой в треугольниках, он лишь мельком слышал от своей Наставницы. В священном треугольнике, если одна сторона имела три меры, а другая четыре, третья непременно должна была иметь в себе пять мер! В том была магическая сила чисел! А как связать наидлиннейшую прямую, содержащуюся в кольце обода с его выпрямленной длиной? Эту тайну, говорят, знали жрецы, но таили ее как святыню. Как же стать жрецом, не зная этих тайн?
Тысячи ударов сердца замурованного юноши сменяли одна другую. Глаза его привыкли к полутьме, и он вместо решения задачи, от которого зависела его жизнь, стал рисовать на полу воображаемый уступчатый храм, который бы построил своей Богине, если бы остался жив и вышел отсюда.
Однако выхода из колодца не было. Гармоничные, задуманные им линии уступов не будут волновать людей в течение тысячелетий, они умрут вместе с незадачливым ваятелем и несостоявшимся зодчим у этого Колодца Лотоса. И какой-нибудь другой приговоренный к смерти несчастный или вразумленный знанием будущий жрец соберет его истлевшие кости, свалит их в кучу вместе с останками других неудачников.
«Нет!» – мысленно воскликнул Сененмот и вскочил на ноги.
Он стал яростно метаться по каменному мешку, как неприрученная гиена, натыкаясь на стены.
Сколько времени прошло? Село ли солнце?
Впервые он ощутил голод и жажду.
Где же Прекраснейшая? Неужели Богиня не чувствует на расстоянии его беды? Или Она придет? Придет своим царственным шагом, заставляя падать ниц всех встречных жрецов, включая самого Великого Ясновидящего.
Но Хатшепсут не шла.
Сененмот сел у колодца, взял долото и малый камень, придвинул к себе камень побольше и стал что-то выбивать на нем.
Неужели он уже решил задачу смертников? Или Божественная неведомым способом внушила ему правильное решение?
Нет, никакого ответа юноша не знал. Он выбивал на мягком камне профиль своей Божественной Возлюбленной, профиль Хатшепсут.
Но нет! Напрасно ему надеяться, что жрецы, завороженные знакомым лицом, возникшим на камне, освободят его. Не для того они бросили его сюда!
Однако Хатшепсут не может не хватиться своего любимца. Она придет, непременно придет. И тогда услышит его голос. Он будет звать Ее и откроет Ей через отверстие «Свет-воздух» коварный замысел жрецов.
Она спасет его, спасет!
Время шло. И никто не окликнул заключенного в смертную камеру юношу через узкое отверстие, сообщавшее его с внешним миром, вернее, с залом Стены, скрытым в огромном храме.
Страшно хотелось есть и пить.
Сколько времени можно бесполезно просидеть у колодца, в котором где-то внизу есть вода? Но как достать ее, если рукой не дотянуться? Он убедился в этом, едва вошел сюда.
Тростинки! Две тростинки разной длины!
Кстати, задача требует назвать длину наидлиннейшей прямой, заключенной в ободе колодца! Можно измерить ее тростинкой. Но как? Какими мерами он располагает? Тростинка в две меры, тростинка в три меры, и… можно еще получить и одну меру, как разность их длин. Достаточно ли этого для измерения, если не знаешь магических чисел?
Сложив вместе две тростинки, Сененмот убедился, что поперечник обода колодца несколько больше одной меры. Но насколько? Как это определить?
Он представил себе, как тщетно силились решить это те, от которых остались здесь черепа и гнилые кости?
Он встал и уложил все черепа в одну кучу, кости скелетов – в другую.
Он непроизвольно прибрал свое последнее убежище, в котором ему предстояло закончить жизнь. Кто приберет его кости?
Смертельно хотелось пить, даже больше, чем есть.
Как было сказано в иероглифах, кончавших надпись? «Сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но немногие стали жрецами бога Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе жрецы Ра ».
«Думай!» До сих пор он не думал, он только ждал помощи извне. А если надеяться на это нечего? Тогда надо думать, как советуют жрецы! Думать! Но что может придумать он, знающий лишь части целого числа, не прикасавшийся к магическим числам?
Нет! Он может придумать многое, очень многое! Аллею статуй Прекраснейшей… Сады на уступах храма, который он для Нее воздвигнет! Постой же, постой! Если тебе известны части целого, то вспомни: как раз частей целого и не хватало при измерении поперечника обода колодца! Частей целого! Но как эти части определить? Чем?
Пить, пить! Только пить! В голове мутится. Очевидно, солнце прошло через зенит и все живое спряталось в тень, предаваясь дневному сну.
Сененмот спать не мог и не хотел. Он хотел пить!
И тогда ему пришло в голову, что у него есть тростинки, достающие до дна колодца. Их можно смочить в воде, а потом обсосать.
Спеша, он стал спускать обе тростинки сразу, вынимать их из колодца и жадно обсасывать.
В рот попадали лишь капли влаги, но и это было наслаждением.
Сотни раз, не меньше, опускал Сененмот тростинки в Колодец Лотоса, прежде чем хоть слегка утолил жажду.
Теперь он умрет не сразу – не от жажды, а от голода… Жить без пищи можно много-много дней. Неужели же она не придет?
Увы! Жрецы не допустят Ее в зал Стены, скроют его существование… или покажут разве что для того, чтобы прочитала «надпись» с заданием испытуемому и узнала его судьбу.
Но, если она будет рядом, он должен почувствовать Ее близость!
Выглянуть в отверстие «Свет-воздух» невозможно, до него едва дотянуться руками, чтобы выбросить камень с ответом… И даже голоса Ее он не услышит, потому что Она в немом молчании прочитает «надпись» и с поникшей головой выйдет из зала.
Хатшепсут, Хатшепсут, моя Хатшепсут! Отзовись! Ведь тебя любит твой Сененмот! И ради любви к тебе не хочет умереть!
А если не хочешь умереть, то внемли жрецам, которые написали: «Думай, цени свою жизнь ».
Думать? Думать, думать ради нее и ради себя!
Прекраснейшая учила, что Наука чисел построена на измерении. На измерении!  Все, что познает человек, все, что он постигает, он измеряет! Должен измерить! Быть мудрым – это уметь измерять! Разве не так она сказала? Измеряют уровень воды в Ниле, измеряют наделы земли феллахов, измеряют ожидаемый урожай, измеряют богатства храмов и фараонов, число рабов и число талантов золота. Измеряют высоту пирамид и длину их теней.
Но чем измерять ему, замурованному? Измерять есть чем, только надо подумать как! Есть ведь целых две тростинки, их можно использовать для измерения наидлиннейшей прямой – поперечника обода колодца.
На тростинках есть меры: одна, две, три, но нет частей целого. А нельзя ли получить эти мелкие меры?
Вооружившись медным долотом, Сененмот прежде всего отметил на тростинках величину одной меры, двух мер, три меры. Затем он отметил и величину наидлиннейшей прямой, заключенной в ободе колодца, которую нужно было измерить. Вычтя из нее одну меру, он получил ту часть целого, которую пока не знал, как измерить. Он стал ломать себе голову над тем, какие величины для измерений может он получить. Он начал думать, действовать… и уже одно это придало ему силы.
В голове просветлело, как-то сама собой пришла мысль, что если тростинки опускать в воду наклонно, то мокрые части на тростинках будут разные.
Он тотчас опустил тростинки одну за другой, вынул и примерил. Оказалось, что разность длин мокрых частей будет для него новой мерой, малой мерой, как он назвал ее.
Отметив ее надсечкой, он стал размышлять, что бы измерить этой новой мерой. Ведь она же была долей целого, долей одной меры. Интересно, сколько раз уложится новая мера в одной мере?
Он тщательно измерил половину короткой тростинки, где поставил отметину одной меры.
Радости его не было границ!
Малая мера уложилась в одной мере ровно шесть раз !
Работа уже увлекла Сененмота… Он представил себе, что Прекраснейшая руководит им, находится где-то рядом. Но на самом деле она была далеко, и он доходил до всего сам.
В его руках уже была одна шестая меры. Можно ли ею измерить наидлиннейшую прямую, поперечник круга? Его длина была у него отмечена на длинной тростинке. И он тотчас приложил ее к своим новым мерам.
И сразу уныние овладело им. Все напрасно. Ничего не получилось.
Малая мера уложилась семь раз, а восьмой раз вышла за пределы отметины.
Сокрушенно смотрел Сененмот на лишний отрезок, который невольно тотчас отметил долотом, И вдруг понял, что обладает еще одной мерой. Надо было тотчас определить, какую часть главной меры она составляет.
Он судорожно стал измерять и… не поверил глазам!
Его новая самая маленькая мера (лишнего отрезка) уложилась в главной мере десять раз ! Итак, как учила Прекраснейшая, он имеет в измеренном поперечнике одну целую  (шесть малых мер) и еще две лишние меры, то есть одну треть. Однако из этой трети можно вычесть одну десятую .
Теперь ученику Хатшепсут ничего не стоило сосчитать, что наидлиннейшая прямая, заключенная в ободе колодца, имеет длину в одну и тридцать семь тридцатых (37/30) меры. Это и есть ответ, который теперь нужно лишь выбить на мягком камне. Он послужит ключом к запертой двери в Мир, где властвует Божественная!
Сененмот тотчас принялся за дело. Он торопился. Торопился выйти из склепа, забыв, что он голоден.
Современники Сененмота, как и он сам, не знали десятичных дробей, не умели выразить одну треть как 0,3333 в периоде и не догадывались о возможности вычесть из этой величины одну десятую, получив поперечник колодца – 1,233 меры. Это на три тысячных меры отличало измеренную юношей величину от той, которую люди почти через четыре тысячи лет научатся вычислять с помощью той математики, которую сами назовут высшей. Но для жителей древнего царства Кемпт полученный Сененмотом результат был практически точен. Более точного они и представить себе не могли. И жрецы, выдумавшие задачу, очевидно, и рассчитывали, что найденные дополнительные меры целое число раз уложатся в основной мере.
Записав на камне свой ответ в присущей тогда манере – в виде ряда дробей, в сумме составляющих найденную им величину, Сененмот вытолкнул камень через отверстие «Свет-воздух».
Теперь оставалось ждать, что жрецы выполнят то, что гласит надпись , встретят его с тростинками, как нового жреца бога Ра!
А если они не выполнят этого? Если они предпочтут, чтобы он остался в каменном мешке Колодца Лотоса? И никогда больше не появлялся бы на свет?
Но до его слуха донеслись глухие удары. Жрецы стали размуровывать узника, ставшего их новым собратом.
Они вынули гранитные плиты, образовали проем.
Юноша с огромными продолговатыми глазами, держа в каждой руке по тростинке, стоял в образовавшемся проеме. В его черных волосах серебрилась седая прядь.
– Приветствую тебя, новый жрец бога Ра! – встретил его Великий Ясновидец. – Ты показал себя достойным великого дела служения богу Ра и Божественной. Жрецы сейчас обреют твою голову и дадут тебе парик, но прежде взгляни на свое отражение. – И он передал Сененмоту отобранное у него при заключении в камеру Колодца Лотоса отделанную золотом зеркальную пластинку из какого-то редкого нетускнеющего металла. И он увидел свою седину, которой заплатил за найденное решение.
Божественная будет видеть его отныне лишь в парике жреца. Она не узнает, чего стоило ему его возвращение к Ней.

* * *

На следующий день после обеда в ресторане мадам Шико археолог Детрие вместе со своим гостем математиком графом де Лейе отправились в Фивы.
Граф непременно хотел увидеть своими глазами чудо архитектуры, гениальное творение древнего зодчего – поминальный храм великой царицы Хатшепсут в Дейр-эль-Бахари.
Они выбрали водный путь и, стоя на палубе под тентом небольшого пароходика, слушали усердное хлопанье его колес по мутной нильской воде и любовались берегами Великой Реки.
Графа интересовало все: и заросли камышей на берегах, и возникавшие нежданно скалы, и цапли, горделиво стоящие на одной ноге, и волы на горизонте, обрабатывающие поля феллахов. В заброшенных каменоломнях он воображал себе толпы «живых убитых», трудившихся во имя величия жесточайшего из государств, как сказал о Древнем Египте Детрие.
Двести пятьдесят с лишним километров вверх по течению пароходик преодолевал целый день с утра до позднего вечера.
На палубах то появлялись, то сходили на берег бородатые феллахи, одетые в дурно пахнущие рубища, заставлявшие графа закрывать нос тонким батистовым платком. Арабы, истовые магометане, расстилали на нижней палубе коврики для намаза и в вечерний час возносили свои молитвы аллаху. Важные турки в фесках делали в эти минуты лишь сосредоточенные лица, не принимая молитвенных поз.
Худенький чернявый ливанец-капитан предлагал европейцам укрыться у себя в каюте, рассчитывая вместе с ними выпить вина, но они отказались, предпочитая любоваться из-под тента берегами.
Граф восхищался, когда Детрие бегло болтал с феллахами на их языке.
– А что ты думаешь, – с хитрецой сказал Детрие. – Когда я бьюсь над непонятным местом древних надписей, я иду к ним для научных консультаций. Сами того не подозревая, они помогают мне понять странные обороты древней речи и некоторые слова, которые остались почти неизменившимися в течение тысячелетий, несмотря на давление чужих диалектов, в особенности арабского и теперь турецкого.
К сохранившемуся древнему храму Хатшепсут в Фивах французы успели добраться лишь на следующее утро.
Как зачарованные стояли они на возвышенности, откуда открывался вид на три террасы бывших садов Амона. Садов теперь не осталось, но чистые, гармоничные линии, как обещал Детрие, четко выделялись на фоне отвесных Ливийских скал, отливавших огненным налетом. Как вырезанные, выступали они на небесной синеве. Древние террасы храма и зелень былых садов когда-то сказочно вписывались в эту гармонию красок.
– Это в самом деле восхитительно, – сказал граф.
– Теперь представь себе на этих спускающихся уступами террасах благоухающие сады редчайших деревьев, их тень и аромат.
– Великолепный замысел! Кто построил этот храм? Мне кажется, его должна была вдохновлять сказочная красота Хатшепсут.
– Храм сооружен для нее гениальным зодчим своего времени Сененмотом. Он был фаворитом царицы Хатшепсут, одновременно ведая казной фараона и сокровищами храмов бога Ра.
– Он был кастеляном?
– Он был художником, ваятелем, зодчим и жрецом бога Ра.
– Жрецом Ра? Значит, ему пришлось пройти через каземат Колодца Лотоса, – с хитрецой заметил граф.
– Я не подумал об этом. Но, очевидно, это так. Строитель этого храма, по-видимому, был неплохим математиком, решая уравнения четвертой степени, доступные лишь вам, современным ученым.
– Нет, скорее всего он не вычислял диаметр колодца, как это делал вчера я, а измерял его, как было принято в Древнем Египте.
– Но ты сам вчера отрицал возможность другого решения.
– Это было вчера, – рассмеялся граф. – За время пути я не просто любовался берегами, я многое передумал, решил. Но не все…
– Как? – удивился Детрие. – Ты не все решил?
– Я дошел до того, что геометрическая задача жрецов таит в себе неразгаданные тайны геометрии. Я успел вычислить в уме, что от поверхности воды в колодце до верхнего конца длинной тростинки было расстояние, равное корню квадратному из трех. А до верхнего конца коротко – ровно в три раза меньше.
– Корень квадратный из трех? А что это означает?
– Ему придавал большое значение Архимед. Большой катет прямоугольного треугольника с углом в шестьдесят градусов, где малый катет равен единице, равен корню квадратному из трех. Архимед выражал его с огромной точностью простой дробью. Он встречается в ряде математических выражений. Думаю, что геометров двадцатого века заинтересует, как построить Колодец Лотоса с помощью линейки и циркуля, найти связь между шестидесятиградусным треугольником и хитрой фигурой жрецов. И этот созданный математиком храм я решусь назвать «Храмом Любви».
– Да, храм в Дейр-эль-Бахри достоин этого, – почему-то вздохнул археолог. – Это одно из чудес света.
– Ну, конечно же! – подхватил граф. – Любовь – это и есть одно из самых удивительных чудес света !

Электронное сердце

Из кабинета заведующего лабораторией слышались звуки рояля.
Профессор Евгений Петрович Кунегин, несмотря на свои всего лишь сорок лет, был признанным авторитетом в области электронно-вычислительных машин. Будучи холостяком, он отдавал им всего себя без остатка. И даже рояль, доставшийся ему от матери-пианистки, с согласия директора института перетащил в свою лабораторию. Музыкального образования он не имел, но с завидным упорством разучивал Лунную сонату, что, по его убеждению, помогало ему решать сложнейшие математические задачи и генерировать новые идеи. Потому все сотрудники Кунегина, услышав Бетховена, ходили на цыпочках.
Но однажды в нарушение установившихся правил в дверь занятого музыкой профессора постучали.
Соната оборвалась, а дверь резко распахнулась.
– Ну, кто там еще? – раздраженно спросил Кунегин.
Перед ним робко стояла девушка. Она ясными глазами смотрела на статного красивого Евгения Кунегина, о котором так много слышала. Он был не только видным ученым, но и мастером спорта по теннису.
– Простите, пожалуйста, – пролепетала она. – Меня направил к вам академик Пушкарев.
– А, так вы аспирантка Татьяна Лагина? – протянул Кунегин. – Александр Сергеевич, добрая душа, звонил о вас.
Таня оглядела кабинет. Отделанные деревянными панелями стены. Огромному столу и концертному роялю тесно рядом.
– Может быть, я не вовремя? – спросила она.
– Конечно, не вовремя! Я работал. Я всегда работаю.
– И не выключаете радио?
– Я сам играл, с вашего позволения. Это организует мысль.
– Ах вот как, простите. А я когда играю, так ни о чем уже думать не могу.
– Играете? Отлично! А вот что думать не можете – худо.
– Нет, почему же! Я думаю…
– Вот и прекрасно! Подумаем вместе над темой вашей диссертации.
– А вы станете моим руководителем?
– Допустим. Итак, тема! Пусть она окажется в русле современных направлений, поддающихся математическому анализу. Обернемся лицом к будущему.
– Оно тоже поддается математическому анализу?
– Конечно! Экстраполяция. Топология. Векторы! Говоря о будущем, оглянемся назад. Вам не помешает музыка? – И профессор включил радио. Видимо, он знал, что сейчас передают Бетховена. – Что характеризует развитие человечества? Да вы садитесь, не на корте же мы с вами, хотя вы и будете сейчас принимать мои мячи.
– Я не умею.
– Учитесь принимать, по крайней мере, математические мячи. Итак, развитие цивилизации характеризуется уровнем энерговооруженности, которая растет по экспоненте. По круто направленной вверх кривой со степенным показателем. Таким образом, продолжая эту кривую…
– Экстраполируя.
– Верно! Экстраполируя ее в будущее, мы можем судить об энерговооруженности грядущего.
– До овладения беспредельной энергией?
– Во всяком случае, до овладения энергией всех светил Галактики, в которой развился Разум.
– Как же так? Ведь источники энергии отстоят один от другого на тысячи световых лет. Их нельзя разом использовать.
– Для математики эти частности значения не имеют. Она оперирует чистыми величинами. Не так давно у нас в Бюракане (Армения) состоялся международный научный симпозиум по проблемам связи с внеземными цивилизациями. Ваша тема рядом.
– Но я ничего не знаю о внеземных цивилизациях.
– И не надо. Займемся будущим человечества, вычислим его с помощью экстраполяции, как вы предложили.
– Я? Но я еще не очень поняла.
– Профессор Минский из Калифорнийского политехнического института привел на симпозиуме прогноз грядущего одного из своих коллег по симпозиуму. – Профессор взял со стола книгу, нашел нужную страницу и процитировал: – «…очень сильно развитые цивилизации должны быть не биологического, а скорее всего кибернетического типа и распространяться на колоссальные области».
– Простите, Евгений Петрович! – с ужасом прервала девушка. – Это как же понять? Людей не будет?
– Конечно. Слушайте дальше: «Существование биологических систем (то есть людей вроде нас с вами) в среде, обладающей колоссальными энергетическими ресурсами, было бы чрезвычайно трудным…вредное действие излучения, которое для нас могло бы стать фатальным, для кибернетических систем не играет никакой роли…»
– Зачем же нужно столько энергии, если людей нет?
– Останется Разум. А люди изживут себя. Человечество уже достигло кризисного уровня развития. Загрязнило среду обитания, создало средства уничтожения, способные погубить все живое. Потому цитирую дальше: «Эволюцию таких кибернетических цивилизаций можно описать как логическое, абиологическое развитие уже известной нам разумной жизни».
– То есть без нас, без живых организмов? Одни железки?
– Профессор Минский так обосновывает эту мысль. Читаю: «…за последние 15 лет мы увеличили разум компьютеров в 106 раз, и я просто как игрок в покер скажу, что на руках у меня имеется доказательство существования искусственного разума. Это докторская диссертация Вайногреда из Массачусетского технологического института». Чуете? Вайногред. Если прочитать по-русски английскую транскрипцию, то будет…
– Виноград, – догадалась Таня.
– Верно! Некий Виноград замахнулся на докторскую диссертацию. Мы с вами будем поскромнее, но если хотите, то и более дерзкими. Профессор Минский сообщает дальше, что в диссертации «…мы находим программу для компьютера… с объемом памяти 106 бит». И он выразил сомнение, что для сверхразумного существа потребовалось бы 1012 бит. Как вам это нравится?
– Мне не нравится заменять человека машиной.
– Почему?
– Потому что человек не только думает, вычисляет, запоминает – это может делать машина, – но и чувствует.
– Вот, вот! Вы начинаете мне нравиться, милая Таня. Правильно! Чувствовать. Вот мы и займемся с вами электронными чувствами машин.
– Как так?
– Машина, для которой вы будете готовить программу, неизмеримо совершеннее прежних «поколений машин». Как вы знаете, она построена на лазерах, и ее память и быстродействие позволят, как я думаю, получить от такой машины эффект не только «электронного ума», но и «электронного сердца». Я имею в виду не «электрическое сердце-насос» или электрический стимулятор, регулирующий больной орган, а «сердце» как символ чувств, эмоций, поэтического проникновения в суть явлений.
– Поэтического?
– Конечно. Вы специалистка по математическому обеспечению ЭВМ?
– Да, я окончила факультет автоматики и вычислительной техники Московского энергетического института.
– Вот, вот! Птенчик, выпавший из гнезда. Теперь будете оперяться.
– Я постараюсь. Но как математически выразить чувства?
– Математика может все! ЭВМ старой конструкции – всего лишь примитивная бабушка нашей Машеньки (назовем так нашу замечательную лазерную электронно-вычислительную машину).
– Машенька? Как интересно!
– Так вот. Бабушка нашей Машеньки сочинила следующие стихи:

Первая зелень пробилась до сроков.
Бухли стволы, наливались соком.
В воздухе пахло промокшей корою.
Где-то весна брела стороною.

– Записали? Каково?
– Записала, но мне не очень нравится.
– Это почему же? Разве здесь нет рифмы, ритма, стихотворности, если можно так условно выразиться?
Все верно. Я поверял с помощью математической матрицы.
– «Стихотворность», как вы сказала может быть, и есть, но поэзии не чувствуется.
– Докажите.
– Пожалуйста. «Первая зелень пробилась…» – это еще куда ни шло, поэтично, но «до сроков» – канцеляризм. Он убивает начало строчки. Так же и во второй – «стволы наливались соком» – здесь что-то можно ощутить. Но «бухли» – некрасиво. Дальше: «В воздухе пахло…» да еще «промокшей корою». Фи!.. Где ж здесь поэзия? Просто информация, бесстрастное сообщение, не прошедшее сквозь поэтическое чувство автора.
– Молодец! Ай да Таня, молодец! – зааплодировал Кунегин. – У вас есть шансы выиграть у меня один сет… из шести.
– Я не умею.
– А на рояле играть умеете?
– Немного. Училась. Но играю плохо.
– И я играю плохо, но не учился. Так вот: пусть машина наша, на несколько порядков более совершенная, чем та, что «бухала сроками», распознает истинную поэзию там, где она наверняка существует, в музыке великих композиторов. Это и будет вашей темой.
– Я не поняла.
– Каких композиторов вы любите?
– Скрябина, Шуберта, Шопена…
– Прекрасно! Шопена! Третий этюд его знаете?
– Конечно.
– Знаете вокальное произведение на его основе? Поэт положил слова на готовую музыку. Сейчас вспомню:

Лето прошло. Лист в полях опал,
И так тоскливо стало на лугу…

Потом:

А порой бывало,
Сколько их летало…
О счастье мечта,
Ты отнята, ты отнята…

Что-то в этом роде. Поняли?
– Не совсем.
– Слушайте, вы, кажется, зря начали мне нравиться. Мячи надо отбивать на лету.
– Я исправлюсь.
– Начнем с Шопена. Выберите наиболее подходящие его произведения. Напитайте машину Шопеном. И не только его музыкой. Дайте Машеньке запомнить все, что сами знаете об этом великом композиторе, о его трагической судьбе, о добровольном изгнании, о болезни, о горячей преданности родине, о любви к людям, о жажде свободы… ну и все, все, что сами узнаете о нем.
– Я поняла. И Машенька должна будет найти слова на музыку Шопена.
– Не найти слова, а выразить музыку поэтическими словами. Что же касается техники стиха, то вам придется заложить в машину все правила стихосложения, ямбы, хореи всякие… словом, выработать алгоритм стихотворной техники. Математически это не слишком трудно. Пусть выучит наизусть, запишет в своей памяти всех поэтов, начиная с Пушкина и кончая Евтушенко. И мы с Машенькой утрем нос всяким виноградам. А? Как вы думаете?
– Профессор! Я так счастлива! Какой вы…
– Ну, ну! Откуда вы знаете, какой я? Вы еще узнаете… и, может быть, не обрадуетесь.
– Нет, я рада! Рада! И ничто меня не переубедит.
– Так начинайте хоть сегодня! Отправляйтесь в библиотеку. Насыщайтесь сначала сами, а потом передадите частичку себя Машеньке.
– Я готова хоть всю себя!..
Сказать по секрету, то, очарованная молодым профессором, его внешностью, эрудицией, дерзостью, Таня Лагина имела скорее в виду его, а не машину. Но она, конечно, не призналась бы в этом ни Евгению Кунегину, ни самой себе…
Так началась работа аспирантки Тани Лагиной у Евгения Кунегин а.
Потянулись рабочие будни, которые казались Тане сплошным праздником. Звучала музыка Шопена, которую впитывала в себя лазерная электронно-вычислительная машина Машенька.
Кстати, она меньше всего напоминала машину.
У нее не было никаких вращающихся частей, колес, осей, цилиндров, зубчаток. Она представляла собой набор огромных, под самый потолок, шкафов с сотами, наподобие пчелиных, окруженных белыми панелями с бегающими по ним огоньками сигнальных лампочек. Они говорили, что машина живет, действует, размышляет, может быть, даже чувствует.
Таня старалась привыкнуть к этой громаде проводов, полупроводников, лазеров и приборов, которые имели на нее «выход» в виде самопишущей электрической машинки. Она и печатала все, что хотела передать Машенька своей наставнице.
Таня переводила на машинный язык, понятный Машеньке, все, что могла узнать о Шопене. И радовалась всякий раз, получая от машины машинописный ответ, воспринимая его как общение с живым существом. Машенька всякий раз «сердечно благодарила» Таню за получение очередной порции информации. Она была очень вежливая, эта Машенька. Таня мысленно нарисовала себе ее портрет в виде привлекательной девушки, своей подружки, которую воображала перед собой на месте пульта. Но эта «подружка» была поистине ненасытной, память ее была бездонна, в ней умещались и стихи, и тексты, и музыка, и самые обыкновенные человеческие размышления, которыми Таня стала безыскусно делиться с Машенькой.
Но самыми радостными минутами для Тани были появления профессора Евгения Кунегина. Он влетал в лабораторию как вихрь. Он проверял математические выкладки Тани, шутил, смеялся, радовался. Это он первый заметил, что Таня с Машенькой «подружились». Тане казалось, что он доволен ею, хотя она пока что ничем не проявила себя на работе. Впрочем, дело было за Машенькой. И она сказала наконец свое слово.
Она выбрала едва ли не самую коротенькую прелюдию Шопена, Восьмую, построенную на теме изящной мазурки, о ней говорилось, что «прелюдия фа диез минор проникнута трепетно-взволнованным чувством и в ней господствует романтический порыв и драматизм». Таня отыскала, что сам Роберт Шуман в связи с появлением прелюдий Шопена сказал о нем: «Он есть и остается самым смелым, самым гордым гением нашего времени».
Машина отпечатала такой поэтический текст на музыку Восьмой прелюдии Шопена.

Лишь для меня

Нет рек без берега,
Нет жара без огня,
Без корня дерева
И без тебя меня.

Нет без тебя меня,
Как роз без запаха,
Как нет рожденья дня
С зарей на западе.

Порой мне кажется:
Застыну в камень я,
Пока не скажешь сам,
Что ты лишь для меня!

Что ты лишь для меня,
Судьбой намечено,
Сердечным пламенем
Дано навечно мне!

Таня испугалась. Только Машенька-машина знала ее сокровенное, только с ней языком математических формул поделилась она своим робким чувством к Евгению Кунегину. Она, Машенька, как бы стала для Тани той самой няней, которой пушкинская Татьяна читала письмо к своему Евгению. Таня Лагина никогда не решилась бы на такое безрассудство. Это сделала за нее в стихах на музыку Шопена безгласная машина-компьютер.
Будь что будет! Невозможно догадаться, что Таня «откровенничала» с электронными шкафами. Да, Таня всегда может это отрицать! Нельзя же шкаф считать живым существом, да еще и таким, которое выдает сокровенные тайны!
Кунегин распорядился перенести рояль в лабораторию, где помещалась Машенька. Таня пригласила известную певицу, сама аккомпанировала ей, готовясь к концерту.
Евгений Кунегин явился на концерт с иголочки одетый (как на премьеру в консерватории, шутил он). Даже принес два букета цветов. Один он вручил певице, а другой…
– Это вам с Машенькой, – передал он второй букет Тане.
Певица положила свой букет на рояль и спела первое произведение Машины  на музыку Шопена.
Оно прозвучало откровением и для Тани и для Кунегина. И нежданно, к величайшей радости Тани, сблизило их, снесло какие-то преграды, стоявшие между ними.
Кунегин был оживлен, галантен, весел! Он торжествовал первую победу.
– Это ведь по-настоящему поэтично! не уставал повторять он, провожая певицу. – Конечно, это еще не Блок, но…
– Признаться, я не прочь познакомиться с этим поэтом, – смеясь, отвечала та.
В лабораторию Кунегин вернулся, едва не приплясывая.
– Ну, дорогая моя подопечная! Приглашаю вас отпраздновать нашу победу… в Абрамцево. Знаю там одно чудесное местечко, есть там парк и маленькая речка.
Речка, протекавшая через знаменитую усадьбу Аксакова-Мамонтова, была действительно маленькая.
– Наша Воря, не река, а горе! – шутил Евгений Кунегин, гуляя с Таней по заросшим берегам. Представьте-ка себе Аксакова, который сидел вот тут и писал свой трактат о рыбной ловле.
Таня наслаждалась хорошим настроением Евгения Кунегина, она была счастлива. «Ах, если б навеки так было!»
И по-особенному пленяли ее русские просторы, бугристые поля с лесистой каймой, извилистая зеленая поросль, за которой угадывалась невидимая речка.
Они забрели в лес. Запах был там пьянящий, у Тани кружилась голова. Они собирали незабудки. Таня восхищалась их голубой россыпью, а верный себе Евгений Кунегин принялся подсчитывать, сколько незабудок можно найти на одном гектаре абрамцевского леса.
– Сколько же? – смеялась Таня.
– 107 штук, – серьезно ответил профессор.
Они вернулись в Москву на электричке вместе с веселыми туристами и пели с ними смешные песни.
– Ну, дорогая моя подопечная, – прощаясь, говорил Тане Кунегин. – Давайте-ка теперь знакомить Машеньку с каким-нибудь композитором, более близким нам по времени. Найти бы этакую глыбу чувств, новатора, фантазера…
– Скрябин! – обрадовалась Таня. – Вы вспомнили, что я назвала его в числе своих любимых.
– Допустим, допустим. Может быть, я это и имел в виду.
– Хорошо, я буду знакомить Машеньку со Скрябиным.
– Валяйте. С каждым своим шагом вы приближаетесь к степени кандидата наук и вместе с тем приближаете человечество к передаче им эстафеты разума не просто умным компьютерам, а тонко чувствующим эмоциональным машинам типа Машеньки. Они воспримут все богатства человеческой культуры, а Машенька будет у них «прародительницей» Евой.
– Ева? – смеялась Таня. – Нет, она Машенька! И начался второй этап работы Тани в лаборатории Кунегина, вторая часть ее ненаписанного романа. Освещена она была музыкой Скрябина, которой наслаждав лась Таня, насыщая машину. Смелые его фантазии о сочетании музыки и цвета увлекали ее.
С трепетной надеждой ждала Таня следующего выходного дня, почему-то решив, что Кунегин снова пригласит ее в Абрамцево. Прошлая поездка казалась ей сном.
Но Евгений Кунегин молчал. Пришлось пойти ему на помощь:
– Евгений Петрович, – робко обратилась она к нему.
– Да? – отозвался он, перебирая ее бумаги с формулами.
– Вы помните незабудки?
– Какие там еще незабудки? – недовольно отозвался профессор.
– Ну, такие маленькие-малюсенькие цветочки.
– Извините, не знаю. Я плохой ботаник.
– Евгений Петрович! Да что вы, право! Вы еще подсчитывали, сколько можно найти незабудочек на одном гектаре абрамцевского леса. 107 штук.
– Ах, 107 штук! Так бы сразу и сказали, а то «незабудки». Чертовня какая-то! Кстати, не забудьте, что в научных экспериментах нужно быть смелее. А то вы скоро превратитесь в рабыню скромности.
– Рабыню скромности? – удивилась Таня. И вдруг отчаянно покраснела. Ей показалось, что Евгений Кунегин о чем-то догадался, самом запретном. Но, по-видимому, он просто ничего не помнил! Это было так обидно, что Таня, едва профессор ушел, готова была плакать.
Но нужно было работать, насыщать Машеньку. А как ее было насыщать, когда Таня была полна обиды на ничего не помнящего Евгения Кунегина?
И тогда Таня стала «беседовать», правда, на математическом языке, со своей Машенькой, как с близкой подружкой, поверяла ей девичьи тайны и обиды…
Евгений Кунегин ничего этого не знал. В назначенный день он явился прослушать новое произведение машины на музыку Скрябина. Но букетов, как в прошлый раз, не принес, забыл.
Знакомая уже певица спела Пятую прелюдию из 11-го сочинения Скрябина с такими стихами:

Ты не помнишь

Ты не помнишь!
Ничего не помнишь!
Ни «Царицы скромниц»,
Ни всего, что сон лишь…

Дух берез и мяты
Надышаться просит.
На траве примятой
Незабудок проседь.

Мы бежим к реке,
Я держу в руке
Милый твой букет.

Вещих незабудок
Вечно не забуду.
Ты же не помнишь!..

Кунегин нахмурился и проворчал:
– Чертовня какая-то…
– Вам не понравилась музыка? – тревожно спросила Таня.
– Нет, музыка чудесная, тонкая, проникновенная. А ну-ка прочтите-ка мне еще раз это Машино стихотворение.
Таня послушно прочла стихи.
– Ошибка, – сказал профессор.
– Какая ошибка? – испугалась Таня.
– Я говорил «рабыня скромности», а тут царица скромниц. И вообще мы с вами с букетиками к речке не бегали.
– Вы считаете, что Машенька слишком поверхностно воспринимает поэтическую ситуацию? Я думала, Евгений Петрович, что, возможно, полезно будет насытить машину мыслями такого тонкого психолога, как Стефан Цвейг.
– Стефан Цвейг? – удивился Кунегин. – Он ведь не писал музыки.
– Зато писал о музыкантах и вообще тонко понимал человеческую душу, все ее изгибы, горечь, страдания, поэзию…
– Ну что ж, – задумчиво протянул профессор. – Пожалуй, это будет приемлемее, чем пересказ машине путевых впечатлений о посещении одной подмосковной усадьбы.
Таня не знала, куда деться от смущения, и пролепетала:
– Тогда я тотчас принесу Цвейга.
– Допустим, допустим. Какой математический вывод следует из этого сделать?
– Я имела в виду, что, может быть, появится когда-нибудь «Память сердца». – И добавила: «Память электронного сердца».
– Вы все еще надеетесь на электронное сердце?
– Но ведь это же тема моей диссертации!
– Диссертации, диссертации, – проворчал Кунегин. – Диссертация Царицы скромниц о букете незабудок в 107 штук. Как бы это «дитя» не оказалось мертворожденным. Ладно. Готовьте Машеньку к Цвейгу.
И он удалился, оставив Таню в полной растерянности.
И Таня стала насыщать машину произведениями Стефана Цвейга, а в лаборатории продолжала звучать музыка Шопена, параллельно с текстом воспринимаемая машиной.
В назначенный срок Евгений Кунегин задал Тане вопрос:
– Чем теперь вы с Машенькой меня ошеломите?
– Письмом Незнакомки.
– Вы с ума сошли, Таня! – возмутился Кунегин.
– Это же соавторство Машеньки со Стефаном Цвейгом.
– Чертовня какая-то! В средние века вас сожгли бы на костре.
– Разве вы на коне и в латах не отбили бы меня?
– Напротив. Подбросил бы смолистых дров в огонь.
– Не сердитесь, Евгений Петрович. Лучше прослушайте. Певица уже ждет.
Евгений Петрович уселся на стуле посередине комнаты:
– Будем считать – полный аншлаг, – объявил он. – Какая музыка?
– Четвертая прелюдия Шопена, – ответила Таня. – О ней говорится, что исполнена глубокой печали.
– Что ж, – вздохнул Кунегин, – печальте меня, печальте…
Певица спела:

Ты не знал, кто скрыт
вуалью тонкой,
не знал, что ты –
избранник Незнакомки.
Но, как в ее безумном сне,
ты вместе с ней
в шальную ночь забыл все сны.
У вас был сын!
Нет жарче страсти!
Нет ярче счастья!
Ведь в нем жил ты!
 Но сын наш мертв.
  И путь мой стерт.
   Прощай!..

Тягостной была последующая тишина. Открывшаяся в коридоре дверь словно всхлипнула, застонала. Певица поспешно ушла. Таня провожала ее, а Кунегин не двинулся с места.
Когда Таня вернулась, он накинулся на нее:
– Ну, знаете ли! Вы еще и ребеночка сюда приплели! Мне нельзя слова вымолвить, чтобы вы с вашей Машенькой не подцепили бы его и не всунули в свою «поэзию».
– Разве вы говорили о ребеночке?
– Я говорил о вашей диссертации, которая подобна мертворожденному дитяте. И вот вам – пожалуйста. Ребенок в мертвом виде по Цвейгу подается на самых высоких нотах. Неъ, дорогая моя! Так у нас дальше не пойдет. Вы превращаете машину в электронное зеркало собственных чувств. Кончать пора, закругляться, закольцовываться с вашей темой. Древние мудрецы еще в Греции говорили, что кольцо, окружность – воплощение геометрического идеала.
– Евгений Петрович! – взмолилась Таня. – Не выгоняйте меня из лаборатории. Я уже не могу без нее, без Машеньки, без… вас, – добавила она почти шепотом.
Кунегин смягчился:
– Ну так что вы еще хотите?
– Разрешите мне самый последний эксперимент. Еще с одним великим композитором трагической судьбы. Он так мало жил, но так много оставил людям шедевров: симфоний, песен, баллад. В том числе на слова Гете.
– Вы что ж, хотите, чтобы Машенька состязалась с Гете?
– Ну что вы! А помните:

Кто скачет, кто мчится
Под хладною мглой?
Седок запоздалый,
С ним сын молодой…

– Представьте себе… Допустим, помню. Перевод Жуковского «Лесной царь».
– Тогда позвольте насытить Машеньку Шубертом.
– Валяйте. Пусть выдаст балладу с сюжетом. Но покороче.
– Я не могу влиять на машину, Евгений Петрович.
– Знаем мы, как вы не влияете. Все вы тут заодно! И он ушел.
Таня принялась за работу.
В «машинном зале» зазвучал Шуберт, начиная с «Лесного царя», кончая неоконченной симфонией.
И под эту музыку Таня звонила Кунегину по телефону:
– Евгений Петрович, Машенька совершенно неожиданно выдала балладу для двух голосов, мужского и женского.
– Скажите пожалуйста! Какую еще там балладу?
– Балладу о перстне.
– Час от часу не легче! Стоило вам сказать о закольцовывании диссертации, об окружности, как ваша «работающая без суфлера» электронная поэтесса выдает вам дуэт о перстне.
– Но мне нужно пригласить двух артистов. Как их оплатить?
– Какая проза рядом с поэзией! Обращайтесь к директору.
– Я уже обращалась. Александр Сергеевич разрешил.
– На то он и добрая душа, чтобы разрешать. А я тут при чем?
– Вам слушать надо завтра утром.
– Приду. Забронируйте мне единственное место в вашем зале.
И он пришел, поставил стул на середину лаборатории и уселся на него верхом, положив подбородок на спинку стула.
Таня, севшая за рояль, певица и приглашенный вновь баритон тихо переговаривались, устанавливая ноты.
– Публика неистовствует! – сказал профессор. – Нет программок. На какую музыку будет исполняться баллада, о которой Франц Шуберт не имел представления?
– Экспромт ля-бемоль мажор, – пояснила Таня. – Но в этом замечательном экспромте заложены все те мысли, которые расшифровала электронно-вычислительная машина.
– Допустим, допустим, – пробурчал Кунегин.
– До сих пор не могу в это поверить, – заметил баритон.
– Нам не привыкать. Боюсь, ЭВМ скоро совсем завладеет нашей лабораторией и выставит отсюда людей, раньше, чем это произойдет когда-нибудь со всем человечеством.
– Вы шутите, профессор? – изумился баритон.
– Нимало. Это мнение выдающихся умов науки.
– Но ваша машина, судя по ее произведениям, чувствует не вместо человека, а как человек, – сказал баритон. – Зачем ей это, если предстоит заменить слабые человеческие особи более холодным, железным, что ли, началом.
– Пока не берусь ответить на ваш вопрос. Мы экспериментируем. Отрицательный результат – тоже результат опыта. Поэтому послушаем.
И певцы исполнили:

Баллада о перстне

Вприпрыжку, девчушкой
Я по лесу шла.
В лесу на опушке
Я перстень нашла.
В нем щурился камень
Кошачьим глазком,
Играл огоньками,
Как в глади морской.
Я перстню сказала
Желанье свое,
И мне показалось:
С тобой мы вдвоем.
Нет большего счастья,
Чем вместе кружить,
Чем быть твоей частью.
Тобою век жить!
 Но лопнуло небо.
 Блеск трещин слепил.
 Со мною ты не был.
 Упала без сил.
  Со мною ты не был.
  Упала без сил.
Бабуся с клюкою –
Откуда взялась? –
Дала мне настою,
А перстень взяла.
И сразу забылись
Колечко, гроза,
И вместе мы были,
Как лист и роса.
 Но годы промчались,
 Как день грозовой.
 И вот повстречались
 Мы снова с тобой.
  И вот повстречались
  Мы снова с тобой…
Так где ж та опушка,
Огонь-перстенек,
И где та девчушка
И с ней паренек?
Ужель заблудилась
В знакомом лесу,
И все мне приснилось
В шальную грозу?
 – Друг мой!
 Мне рассказать тебе трудно.
 Видно, по жизни пройти –
 Много болот перейти.
 Счастье!
 Нету над временем власти!
 Взглянь, заросло все лицо.
 Вновь не найдется кольцо.
 Право!
 Вот он, мой перстень с оправой –
 Дар постылой жены.
 В знак горючей вины
 Прими.
 Возьми!
 Ах!
 Возьми, надень
 Мой крест.
 И не ходи
 В тот лес…
– Нет! Ночью безлунной
Я в лес тот пойду.
Избушку колдуньи
В болотах найду.
Пусть леший с совою
Ведут без дорог,
Пусть ведьма с клюкою
Взойдет на порог,
 За перстень с оправой,
 За крест золотой
 Возьмет она травы
 И сварит настой.
  Возьмет она травы
  И сварит настой.
Я выпью то зелье
При свете свечи,
Чтоб птицы не пели,
Чтоб смолкли ручьи,
Чтоб сердце остыло,
Напрасно любя,
Чтоб я позабыла
Навеки тебя.
 Навеки тебя…
  Навеки тебя!..

Профессор застыл в задумчивости. Исполнители на цыпочках покинули лабораторию. Таня вернулась и выжидательно остановилась перед Евгением Кунегиным.
С грохотом полетел отброшенный профессором стул:
– Итак, моя дорогая, давайте-ка позабывать навеки стены этой лаборатории.
– Что вы! Евгений Петрович!
– Я давно Евгений Петрович. Сорок лет! Но я должен подвести итог вашим стараньям. Вместо того чтобы обучить машину выражать поэтические чувства композиторов, написавших предложенную ей музыку, вы превратили сложнейшую лазерную электронно-вычислительную машину в электронное зеркало не столько собственных чувств, сколь дамских причуд. Отсюда и «мальчики кровавые» Цвейга, и приворотное зелье купринской Олеси с болот Беловежской пущи. С меня хватит. Здесь не цирк, а научное учреждение. Мне нужно создавать искусственный интеллект, изучить природу человеческих чувств и возможность их воспроизведения, а не… а не новые варианты эпистолярного жанра, неизвестные во времена пушкинской Татьяны.
– Евгений Петрович! Пощадите!
– Не всякий скажет вам, что я скажу. К беде неискренность ведет.
– Но ведь я же искренняя, искренняя! Я не виновата, что Машенька все угадывает, все понимает. Она же замечательная, как вы сами знаете!
– Я-то знаю, очень хорошо знаю. Например, знаю, что нам с вами не по пути.
– Вот как? – всхлипнула Таня, потом заговорила, глотая слезы. – Хорошо, Евгений Петрович. Я уйду, уйду, раз вы этого хотите. Я откажусь от вашего руководства, хотя никогда не желала бы ничего другого. Я отказываюсь от выбранной вами для меня темы диссертации. И вы больше меня не увидите. Я завтра же уеду в Ленинград, к маме. Она работает у академика Гранина. Я уверена, что и мне там найдется местечко и тема диссертации. Пожалуйста!..
– Гранин, Гранин! Академик! Генерал от кибернетики! Куда уж нам гоняться. Хотите уезжать? Скатертью дорожка! Дозвольте, подсажу в карету.
– Не смейтесь надо мной! – воскликнула Таня и разрыдалась.
– Ну вот! Теперь слезы! Раствор натрий хлор в воде с кое-какими примесями. Хорошо, что вы хоть лазерную электронную машину, как заправскую Машеньку, не научили слезы пускать. Еще пробило бы изоляцию, чего доброго!..
– Ну и смейтесь, смейтесь, смейтесь! – кричала Таня, выбегая из лаборатории.
Профессор некоторое время ходил взад и вперед, потом со стуком поставил на место упавший стул и с горькой иронией произнес:
– Один! Один! О, жалкий жребий мой!..
И профессор Кунегин действительно остался один, без помощников. Он никого из своих сотрудников не подпускал к заветной теме «электронного сердца». Только Таня была его спутницей в дремучем лесу исканий. И Тани с ним не стало.
Не по себе было ему в его «научном одиночестве».
Но он не хотел уступать. Один так один! И он решает продолжать начатую с Таней Лагиной работу. Машенька насыщена прекрасной музыкой, глубокими мыслями, в ней заложена сама поэзия! Нужно только умело запрограммировать ее на выдачу подлинного поэтического произведения. И сейчас это сделает он сам, Кунегин, без всяких дамских слабостей! Уж он-то не будет беседовать с электронной машиной, как с подружкой или собутыльником. Машина получит математические формулы в чистом виде: теория графов, тензорный анализ, векторы, дифференциальные и интегральные исчисления. Никакой навязанной лирики! Она должна прийти изнутри!.. Из машинного нутра!..
И Евгений Кунегин, слушая вместе с машиной скрябинскую музыку, принимается за программирование Машеньки. Он пытается исступленной работой заглушить подавленное состояние, в которое впал после ухода Тани.
Но он добьется своего! Он создаст не просто электронный ум, но и выявит электронные эмоции. Наследники человечества, которым люди уступят свое место на Земле, должны обладать всем богатством чувств своих предшественников и создателей.
Но скрещение усилий пылкого профессора, пытавшегося заморозить свои чувства, и быстродействия холодной машины, искавшей выражения горячих человеческих чувств, дали неожиданный результат.
Профессору некуда было отступать. Певца он пригласил заблаговременно, пришлось ему с научной беспристрастностью прослушать поэтическое произведение машины на музыку Второго этюда Скрябина. Тани не было, поэтому певцу аккомпонировала сама Машенька, в памяти которой были записаны лучшие исполнители, в том числе и этого произведения.

Память сердца

Грустный мир воспоминаний!
Все они, как в речке камни,
Зыбкой тенью в глубине
Лежат во мне,
На самом дне.
Память сердца – злая память.
Миражами душу манит.
В даль ушедшую зовет
Под вечный лед,
Забвенья лед.
 Если б жить сначала,
 Чтоб все прежним стало,
 Чтоб с тобою вместе
 Петь бы наши песни.
 Сердце не остыло.
 Будет все как было.
  Будет ли как было?
Горький плод моих стараний
Может только больно ранить.
Я вернусь к своей весне,
Но лишь во сне,
В последнем сне.
 В реке холодной тонет
 Тепло твоей ладони.
 Счастья касалась память,
 Явью, казалось, станет,
 Но, оказалось, канет
 В тень на дно.
Ах, в сердце ночь, в душе темно…
  Но ты со мной.
  Всегда со мной!..

Обескураженный, в смятенных чувствах, простился Евгений Петрович с певцом, высоко отозвавшимся о поэтическом тексте исполненного произведения.
Кунегин был другого мнения. Собственно, другого мнения не о поэтическом тексте, а о его соответствии с научной задачей, которую он перед собой ставил.
Как могла машина неведомыми путями разобраться в его собственных переживаниях? Как она узнала его внутреннее состояние? Его тоску по ушедшей Тане, которую он сам отверг? И как она могла подслушать их разговор с Таней о памяти сердца? Чудес на свете не бывает. С машиной общался только он сам, значит… значит, он сам и заложил в нее все это «понимание», передал ей в виде математических символов собственную исповедь!

В совершенно подавленном состоянии застал растерянного Евгения Кунегина директор института Александр Сергеевич Пушкарев:
– Ну, Женя, о чем ваши мысли?
– Сказать по правде? Допустим, о Ленинграде.

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит… –

процитировал академик.
– Нет, пожалуй, не о Неве думаю, а об академике Гранине. Давно с ним не виделся, – словно оправдывался Кунегин.
– К академику вам надо ехать, Женя, не с пустыми руками. А вы пока что на положении генерала без армии.
– Что верно, то верно, Александр Сергеевич.
– Нужны вам, Женя, помощники более крупного калибра, чем аспиранты. Каюсь, сам к вам аспирантку Лагину присылал. В том виноват. Но хочу исправить свою вину. Есть на примете солидный человек. Ланской Владимир Николаевич. Участник Великой Отечественной войны, офицер запаса, стал кибернетиком, кандидатом физико-математических наук. Мечтает о докторской. Вот вам бы его заинтересовать своей идеей об искусственном интеллекте. Потянет.
– Что ж, Александр Сергеевич. Я не против сотрудничества с серьезным человеком. А то… я и впрямь кукую тут сам с собой.
– Вот завтра поутру и покукуете вдвоем на мосту Кукушкине.
И утром к профессору Кунегину явился человек лет пятидесяти с былой военной выправкой:
– Разрешите войти, товарищ профессор?
– Входите, входите, товарищ Ланской. Подполковник, кажется? Вам известно направление моей работы?
– Так точно, товарищ профессор.
– Лазерная электронно-вычислительная машина уже «заряжена», если можно так выразиться, музыкой Шопена, Скрябина, Шуберта, стихотворениями многих поэтов, психологическими этюдами Стефана Цвейга.
– Хорошо бы еще Бетховена вспомнить. Исполин!
– Бетховен? Да!.. Гора! Горный хребет! Им займемся, не возражаю. Но пока вспомним Шопена. Он подобен горному ущелью, цветущей долине, куда сбегают бурные реки.
– Это точно.
– Вот и попробуйте получить поэтический текст на одно из произведений Шопена, но… без всяких там дамских штучек, а то ваша предшественница расчувствовалась тут и все на машину свалила.
– Вас понял. По-мужски.
– И чтобы для мужского голоса.
– А если на фоне женского хора? Впечатляло бы.
– Можно и так. Впрочем, не нам с вами это решать. Ничем не насиловать машину. Предоставить ей полную свободу выбора.
– Разрешите сесть за разработку алгоритма?
– Вот ваше место. Столик, правда, маловат, дамский еще…
– Ничего. Обойдусь. По-полевому. Разрешите начинать?
– Валяйте. Все материалы в этом шкафу. Картотека магнитная. Что хотите – по коду сразу получите.
Так началась новая стадия работы с Машенькой.
На следующий день Кунегин застал своего нового сотрудника за столом, заваленным бумагами. На них он заметил выцветшую фотографию молодого военного.
– Кто это? – спросил Кунегин.
– Фронтовой друг. Однолетками были. Погиб смертью храбрых, как раз когда я ранен был.
– Совсем мальчик.
– А какой парень-то! Здесь рядом с нами сидел бы, науку двигал…
– Значит, в том, что мы с вами сделаем, будет и его капля.
– Будет, товарищ профессор, и еще какая капля будет!..
– Продолжайте, Владимир Николаевич. Вы, я вижу, дополняете музыку Шопена по собственному подбору.
– Так точно, товарищ профессор. Разрешите пригласить дуэт?
– Значит, все-таки с женским хором? Валяйте.
И вскоре профессор и Ланской, который сам на рояле не играл, прослушали Двадцатую прелюдию Шопена до минор, о которой, как отыскал Ланской, говорилось, что она «образ траурной процессии, выписанный с необычайным лаконизмом».

Смерть героя

Взвей стяг!
Изгнан враг.
Бей вслед
Звон побед!
Шквал, смерч.
Рядом смерть.
Строй, стой!
Пал Герой.

Чей сын?
Чей жених?
Кровь, стынь.
Кровь, звени.
За свой
Край родной
В час злой
Пал Герой.

Без слез
Сердца стон.
Без слез
Наш поклон.
Свет звезд
Вместо слез.
Боль скрой.
Спит Герой

С тяжелым чувством уходил из лаборатории профессор Кунегин. Проходя мимо стола Ланского, он взял в руки выцветшую фотографию, потом осторожно положил ее обратно.
– Вы разрешите заняться Бетховеном? – догнал его у дверей Ланской.
– Не забудьте, – многозначительно сказал Кунегин, – как ценил его Владимир Ильич. – И он скользнул взглядом по портрету Ленина, висевшему в лаборатории.
– Как можно! – воскликнул Ланской.
Теперь в лаборатории «искусственного разума» гремел Бетховен уже не только из профессорского кабинета. В его музыку Ланской почему-то вплетал некоторые революционные песни и песни гражданской войны, к материалам о судьбе Бетховена он добавил план ГОЭЛРО и книгу Уэллса о России. Человек он был дотошный и работал усердно.
И трагическая судьба гения, утратившего главное чувство музыканта – слух, но сохранившего веру в будущее, неся людям в своих произведениях все ту же силу, радость и счастье, была усвоена лазерной памятью электронной машины.
Когда задача, поставленная перед машиной новым ее наставником, была решена, состоялся такой телефонный разговор между Ланским и певцом, приглашенным для очередного лабораторного концерта.
– Что теперь петь будем? – поинтересовался тот.
– «Аппассионату» Бетховена.
– «Аппассионату»? Ваша машина просто ошиблась. Эту вещь нельзя петь.
– Так думаете? А знаете, что легло в основу главной темы «Аппассионаты»?
– Простите, я не знаю фортепьянной музыки. Я вокалист.
– А «Марсельезу» когда-нибудь пели?
– Еще бы! Великая песня Великой французской революции!
– А не потому ли Ленин любил «Аппассионату»?
– Как? Неужели? Вот не думал! Присылайте ноты. И ваш машинный текст.
– Хотите сказать, поэтический текст?
– Простите, товарищ Ланской. Вы просто в угол меня забиваете. С вашей предшественницей мне как-то легче было.
– Легче, когда пусто. Желанная тяжесть не тянет.
– Нет, нет, ничего? Я готов. Я ведь тоже участник вашего эксперимента. И горжусь этим.
А еще через некоторое время профессор Кунегин в зале, где стояли теперь два стула, слушал эпическую вещь:

Любимая соната

Мир звуков.
Теснятся идеи.
Бетховен.
Все ярко, зримо.
«Вихри враждебные
веют…»
«И все должны мы
неудержимо!..»
Что скажет
фантаст и мечтатель?
Как будто –
«во мгле Россия»?
Нет!
Сегодня неважное платье.
Но завтра –
индустрий сила.
Мечта –
луч мысли летящей,
Веха
в поле чистом
Мечтателем стать
настоящим –
Это быть
коммунистом.
Сделать край темноты
светозарным,
План-зарю окрылить
Советской властью,
Стать для мира мечтой
легендарной,
Труд и подвиг считать
высшим счастьем
И видеть
за мглою бывшей,
Как крестьянину
и солдату
Рабочий,
руки отмывши,
Сыграет
«Аппассионату»,

Профессор Кунегин встал во время исполнения вещи и дослушал ее, скрестив руки на груди и опустив лохматую голову. Потом, вскинув ее, посмотрел на портрет Ленина.
Певец, откашлявшись, осторожно вышел из лаборатории. Ланской подошел к своему руководителю. Оба мысленно продолжали слышать музыку Бетховена.
– Мне кажется, наша Маша превзошла сама себя, – почтительно обратился Ланской к профессору.
– Что? Какая Маша? Ее Таней звали, – словно очнулся Кунегин.
– Нет. Я про машину, Евгений Петрович.
– Ах, Ланской, Ланской! И ничего-то мы с вами не поняли!.. Не понимали!.. За решеткой из формул сидели, глухослепые…
– Простите, не понял. Но ведь все, что наша машина нашла у великих композиторов, все, что она расшифровала в их творчестве, глубоко эмоционально. Не правда ли?
– Допустим, эмоционально, не спорю.
– Значит, машина обладает эмоциями, электронными эмоциями, которые мы ищем.
– Эх вы! Не Ланской вы, а Ленский, ну прямо Ленский! Вам бы, подполковник, волосы – до плеч – да в поэты!..
– Простите, но пока что машина стала поэтессой, а не я. Мне и двух строчек не срифмовать.
– Поэтессой, – раздраженно перебил Кунегин. – Поэтессой стала, да не машина! Почему, когда ее программировала влюбленная девочка, она «пела» о любви, о незабудках, потом о перстне и разлуке навеки.
– Виноват. Не знаю, право…
– А надо знать! Нам надо знать, если мы с вами настоящие ученые, а не званьеносители, которые выводят на орбиту пустые идеи! Почему машина узнает в Двадцатой прелюдии Шопена строчки реквиема? Почему в творчестве Бетховена выбирает «Аппассионату»?
– В самом деле почему?
– Ответ надо искать в том, куда смотрел человек, ее наставник!
– Как? Неужели портреты?
– Да. И портреты тоже. Вы знаете, что такое подсознание? Портреты стояли перед глазами того, кто направлял, определял работу машины. А она, машина, лишь воспроизводила, понимаете, воспроизводила его чувства, человеческие, а не машинные, эмоции!
– Профессор, куда же вы?
– Куда? На «Красную стрелу». Еще успею.
– Зачем?
– Надо сказать кое-кому, что никогда машина не заменит человека на земле, что бы там ни говорили ученые мужи на научных симпозиумах! И я вместе с ними…
– А как же с искусственным интеллектом?
– Можно создать «электронный ум», но нельзя создать «электронное сердце»! Пусть это отрицание и будет вашей докторской! Не успокоюсь, пока не скажу об этом кое-кому. И боюсь услышать в ответ: «Я другому делу отдана и буду век ему верна». Но я все-таки попробую!
И дверь захлопнулась за ним.

Из космоса – в прошлое

Без фантазии нет науки.

Размышления фантаста

В своих размышлениях я вовсе не собираюсь что-либо доказать, кого-нибудь опровергать. Я расскажу лишь, как рождаются фантазии. Не больше!
Однажды в сопровождении работников АПН ко мне приехал швейцарский археолог Эрих фон Деникен. Это был невысокий подвижный человек, полный энергии и оптимизма. Он прилетел в Москву прямо из Южной Америки, где побывал во множестве интересных мест. Он был увлечен сбором доказательств в пользу того, что не только Земля населена разумными существами и что в далекой древности наша планета посещалась высокоразвитыми пришельцами из космоса, прилетавшими от другой звезды.
Швейцарский археолог написал книгу «Воспоминания о будущем», впоследствии продолжив ее книгой «Назад к звездам». (Отрывки из этих книг печатались у нас «За рубежом».)
Энтузиасту посещения Земли инопланетянами нелегко было свести концы с концами и в отношении доказательств, и в отношении денежных средств. Заняв на свои путешествия значительные суммы, но не сумел вовремя отдать их и угодил в долговую тюрьму, откуда не сразу выбрался, несмотря на то, что обе его книги стали бестселлерами и по ним поставили в ФРГ полнометражный фильм.
Книги правомерно критиковать за неточности и спекуляции не слишком строгого к себе автора, но главное, пожалуй, в них то, что они заставляют читателя задуматься.
И пусть далеко не все, что описано в книгах, может быть признано наукой за достоверные следы инопланетных посещений, однако привлечение внимания к этому вопросу само по себе важно.
Фантастика фантастике рознь. Можно фантазировать, ни с чем не считаясь, не считаясь даже с законами природы. В литературном произведении может найти себе место и такой подход, не ставящий целью убедить читателя в достоверности описанного. Но и в литературном произведении можно быть строгим, опираясь только на подлинные факты и ограничивая свое воображение, стремясь помочь науке сделать правильный вывод из сегодняшней мечты. Как мне кажется, в таких случаях впечатление от научно-фантастической литературы, от ее достоверности бывает наибольшим. Карл Маркс говорил, что «воображение – это великий дар, много содействовавший развитию человечества». Однако при этом стоит вспомнить слова Салтыкова-Щедрина: «Ничем не ограниченное воображение создает мнимую действительность».
Так можно ли сегодня вообразить, читая научную фантастику, что инопланетные гости побывали на Земле? Что говорят об этом серьезные ученые, как расценят они приводимые фантастами «следы из космоса»?
Попробуем, сдерживая воображение, ответить на этот вопрос, рассмотрев «современные загадки истории», ждущие своего однозначного объяснения наукой.
Более трехсот лет назад на площади Цветов в Риме инквизицией был сожжен выдающийся мыслитель Джордано Бруно.
Перед казнью инквизитор убеждал еретика:
– Джордано, может быть, ты прав и по воле господа живут подобные нам люди у других звезд, но народ еще не дорос до подобных знаний. Церковь требует, чтобы ты не будоражил паству и отрекся от своих мыслей. Отрекись – иначе костер!
Джордано не отрекся, взошел на костер и гневно оттолкнул протянутое ему через огонь распятие.
Тело его сгорело, но мысли, до которых «не дорос» народ его времени, остались жить.
Недавно в связи с успехами советской космонавтики академик В. Г. Фесенков писал: «Стремление человека найти в космосе какую-то жизнь, войти в сношение с представителями других миров явилось существенным стимулом развития космонавтики на заре ее зарождения. Означает ли это, что сегодня, когда проникновение человека в космос связывается с планомерной исследовательской работой, забыта известная мечта о контактах с разумными существами вне Земли? Ничуть не означает. Больше того, это также стало достоянием науки».
Академик Фесенков совершенно прав. Это действительно стало достоянием науки. Сейчас вряд ли найдутся ученые, которые возьмутся утверждать, что лишь избранной богом Земле дано взрастить разумные существа. Ученые расходятся только в оценке числа внеземных цивилизаций, называя в нашей Галактике от ста тысяч цивилизованных миров до… миллиардов (!). Планомерно ищутся в эфире сигналы «братьев по разуму». В Америке существовал романтически названный «ОЗМА» (Страна Мечты) план таких исследований. У нас в СССР ведутся теоретические разработки межпланетного контакта, издаются научные монографии, созываются конференции ученых по поводу связи с инопланетными цивилизациями. Активно участвовали в этом такие видные ученые, как член-корреспондент Академии наук СССР, член Королевского общества Великобритании профессор И. С. Шкловский, член-корреспондент Академии наук СССР Н. С. Кардашев и немало Других.
За рубежом серьезное внимание этой проблеме уделяет профессор Корнелльского университета доктор Карл Саган, с которым мне привелось недавно встречаться в Москве, в Государственном астрономическом институте имени Штернберга.
Математики и лингвисты совместно решают вопрос о том, как же понять послание «разумян», если оно будет принято, как вести диалог (по радио он растянется на сотни лет!) между землянами и инопланетянами. Создается некий рациональный язык, получивший название «Линкос».
Но поможет ли он нам при непосредственном контакте с инопланетянами? Возможны ли такие контакты? Не было ли их в прошлом, как ставит этот вопрос фильм «Воспоминания о будущем»?
Мысль человечества развивается как бы по спирали. К одному и тому же вопросу в разное время она возвращается на разном уровне. Если в древности прилет на Землю, скажем, богов допустить было просто без всяких доказательств, то ныне гипотеза посещения Земли гостями из космоса требует уже серьезного обоснования.
Все меньше остается надежд на обитаемость планет солнечной системы. Приходится считаться с тем, что гости из космоса должны были преодолевать умопомрачительные расстояния, исчисляемые десятками, сотнями, даже тысячами световых лет! Казалось, сама природа поставила между цивилизациями вселенной непреодолимый барьер. Не поможет ли парадокс времени теории относительности, согласно которой при достижении звездолетом скорости, близкой к световой, собственное время звездолетчиков по сравнению с земным будет течь замедленно? Подсчитывают, что для достижения скорости света кораблем при ускорении, соответствующем земной тяжести, привычной для путешественников, требуется всего лишь один год. Для торможения – тоже год. Туда, обратно – неизбежные четыре года. Во время же полета с субсветовой скоростью в зависимости от приближения к световой за ничтожное, переживаемое космонавтами время они преодолевают расстояние в любое число световых лет. Правда, на Земле как раз и пройдет такое число земных лет. Так что, если возможен был бы полет, скажем, к туманности Андромеды и возвращение оттуда на Землю за время жизни космонавтов, то они вернутся, состарившись (или возмужав!) на десяток лет, а на Земле пройдет… три миллиона лет. Конечно, можно назвать куда более близкие и достижимые цели, однако… противники реальности подобных полетов подсчитывают, что вес корабля, нагруженного требуемым для разгона его до субсветовой скорости, будет так велик, что исключается серьезный разговор на эту тему.
Профессор Карл Саган не согласен с такими выводами. В своих работах он ссылается на возможность использования космического водорода в самом космосе для термоядерных реакций, могущих разгонять корабль. Предлагаются и другие способы использования рассеянной в космосе (даже в вакууме!) энергии. Правда, эти предложения еще не превратились в реальные проекты. Но, думая о проблеме, нужно сказать, что едва ли верно судить о достижениях грядущего только с позиций уже известного вчера или сегодня. Конечно, паровая машина девятнадцатого века никак не доставила бы космонавтов в космос. Но плохо, когда современные представления превращаются в догму. Так в истории науки бывало не раз. Чего стоит только одно воспоминание о Парижской академии наук на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков. «Бессмертные», как именовались французские академики, а в их числе и такой корифей, как сам Лавуазье, руководствуясь самыми прогрессивными взглядами, революционностью и борьбой с суевериями, объявили, что «камни с неба падать не могут, потому что их там нет», и что всякое утверждение подобного рода лишь играет на руку реакционным церковникам! Замечательный ученый Хладни был объявлен стоящим вне науки, и его аргументы не рассматривались. Понадобился метеоритный дождь во Франции, чтобы в начале девятнадцатого века догматический запрет «бессмертных» был снят и появилась наука о метеоритах. Долго считалось недопустимым всякое сомнение в истине классической механики Ньютона к электродинамики Максвелла. И лишь появление теории относительности вместе с представлениями о кванте Макса Планка и квантовой механикой Нильса Бора показало ограниченность сферы применения классической механики и формул Максвелла. Мне привелось встретиться и беседовать с Нильсом Бором. Он говорил о кризисах знания, которые для своего разрешения требуют совсем новых подходов, «безумных» идей, как он сказал тогда нам, московским писателям.
Возможно, что для представления о реальности звездных рейсов требуются в известной мере «безумные» идеи. Может быть, будет использовано эйнштейновское представление об искривленности нашего трехмерного пространства, когда путешествие в высшем измерении, в каком оно искривлено, вдруг окажется значительно проще, чем преодоление безмерных расстояний в нашей трехмерности, где мы видим свет звезд, погасших миллион лет назад. Обычно предлагают представить себе бумажную ленту, поверхность которой символизировала бы нашу трехмерность. Она сложена вдвое и склеена повернутыми на полоборота концами. И пусть по ней движется муравей, уползая в другую комнату и возвращаясь назад. Он проделает при этом «значительный путь». А иглой можно мгновенно проткнуть ленту и сразу оказаться на «огромном расстоянии» от исходной точки. Конечно, это лишь иллюстрация того, что к неведомым методам нельзя подходить с меркой давно известного. Кто знает, как будет решена эта проблема? Но решена она будет! К такой мысли в конечном счете и приходят в своей совместной, изданной в США книге «Разумная жизнь в космосе» советский ученый И. С. Шкловский и его американский коллега Карл Саган.
Когда мы беседовали с Карлом Саганом в астрономическом институте имени Штернберга, он говорил, что время жизни цивилизаций надо исчислять с момента появления у них радиоастрономии и первых шагов проникновения в Большую Вселенную. По этому своеобразному календарю возраст земной цивилизации исчисляется каким-нибудь десятком лет (младенческий!). В космосе же могут существовать «старшие» цивилизации, насчитывающие по миллиону, а то и больше лет со времени овладения радиоастрономией, ядерной физикой, ракетной техникой и кто знает еще чем!
В своей книге Шкловский и Саган, на основе теории вероятностей оценивая число цивилизаций и их взаиморасположение, пытаются подсчитать вероятность контакта между ними. «При всех этих допущениях (пишут они) каждая техническая цивилизация, развившаяся до стадии возможности связи, будет навещать другую такую же цивилизацию примерно по одному разу в тысячу лет. Разведочные корабли каждой цивилизации будут возвращаться на свою планету примерно по одному разу в год, и значительная часть их будет осуществлять контакты с другими цивилизациями. Богатство, разнообразие и яркость такого общения, обмен товарами и информацией, мнениями и изделиями, идеями и конфликтами будут постоянно стимулировать любознательность и повышать жизнеспособность участвующих в нем обществ». В своей книге эти выдающиеся ученые приходят к ошеломляющему выводу, что за время своей истории Земля посещалась инопланетными исследователями пс меньшей мере 10 тысяч раз!
А если это так, то не осталось ли в самом деле каких-либо следов их посещения?
А зачем ломать над этим голову? Какая выгода человечеству в том, будет или не будет доказано, что инопланетяне побывали когда-то на Земле?
Такой простодушный вопрос задала мне одна девочка во время моего выступления об этом по радио. Ответ на него затрагивает коренные интересы всех живущих на Земле людей.
Как известно, на Западе немало «философов» и нефилософов, которые считают, что избежать ядерной войны и гибели всего живого на Земле невозможно. А потому надо жить, рассчитывая, что продолжения жизни не будет! Мы знаем, какое, развращающее влияние оказывает такая «точка зрения», в частности, на молодежь, которая торопится пожить… Но какая же тут связь с гостями из космоса? Прямая. Если будет однозначно доказано, что инопланетяне побывали на Земле, – это будет доказательством того, что цивилизации могут достичь и достигают более высокого уровня, чем наша современная, и в своем развитии успешно преодолевают ядерный барьер, сохранив жизнь разумных существ на своей планете.
Ради одного этого стоит отнестись серьезно ко всему, что может быть предъявлено для рассмотрения.
А предъявить есть что.

Следы в истории

В одном из британских музеев хранится череп неандертальца, которому около сорока тысяч лет. Он найден в свинцовом руднике близ Брокен-Хила в Родезии (фото 1). Левая височная кость его пробита словно пулей. Во всяком случае, круглое отверстие не граничит с трещинами, которые непременно возникли бы в случае ранения древнего жителя Земли копьем, стрелой, бивнем… Известно, что так пуля пробивает стекло. Правой височной доли черепа нет, как и полагается при пулевом ранении навылет.
Находка сделана задолго до того, как возникли какие-либо разговоры об инопланетянах, вооруженных огнестрельным оружием. Трудно предположить мистификацию – стрельбу из кольта по ископаемому черепу. Ну а если все же так?
Профессор К. К. Флеров, консультировавший кинокартину «Планета бурь», снятую по моей повести, пригласил меня к себе в Палеонтологический музей Академии наук СССР и показал череп бизона, которому тоже около сорока тысяч лет, он найден в Якутии, и у него тоже нечто вроде пулевого ранения на лбу. Лобная кость его повреждена словно расплющившейся о нее пулей, которая пробила ее уже кумулятивным способом – не металлом, а придавленным к кости воздухом (фото 2). Однако важно, что рана была прижизненной. Ей тоже сорок тысяч лет. Исполинский зверь, очевидно, лишь был тяжело ранен, поскольку пуля не попала в мозг. И он выжил. По краям раны видна гранула, костное образование. Рана зарастала, по крайней мере, еще в течение года. Значит, здесь уже нет речи о мистификации. Дело за судебной экспертизой, которая могла бы исследовать эти два самых древних на Земле «преступления» с применением огнестрельного или еще какого-нибудь оружия.
Но это было давно, еще на заре человеческой цивилизации. А есть ли следы, предания или записи о посещении Земли в период, когда человечество уже возмужало и могло осознать, кто прилетал: друзья или враги, на чем они прилетали, как выглядели?
Кинокартина «Воспоминания о будущем» прекрасный повод для размышлений об этом.
У многих народов есть сказания многотысячелетней давности о богах, сынах неба, детях Солнца или другой звезды, спускавшихся на Землю… пять-шесть тысяч лет назад и об их общении с людьми.
Я не думаю, что наибольший интерес представляют фрагменты из Библии, хотя она и впитала в себя многие более ранние сказания (сохранившиеся в кумранских свитках, найденных в одной из пещер близ Мертвого моря, и на клинописных табличках Месопотамии).
Эпос шумеров привлек к себе внимание планетолога и радиоастронома Карла Сагана. В совместной со Шкловским книге, о которой я уже говорил, обращено внимание на то, что шумерская цивилизация, предшествовавшая вавилонской, была одной из самых древних на Земле. Никто не знает, откуда взялись шумеры, а главное, почему вдруг «дикие» шумеры «взрывоподобно» обрели высокую цивилизацию. Сами они объясняют это знаниями, которые были переданы им внеземными пришельцами. Вот как повествует клинопись: «В первый год из той части Персидского залива, что примыкает к Вавилону, появилось животное, наделенное разумом. И оно называлось Оанном. Все тело у животного было как у рыбы (одежда, скафандр?), а пониже рыбьей головы у него была другая, и внизу, вместе с рыбьим хвостом, были ноги, как у человека. Голос и речь у него были человечьи и понятны. Существо это днем общалось с людьми, но не принимало их пищи, и оно обучило их письменности, и наукам, и всяким искусствам. Оно научило их строить дома, возводить храмы, писать законы и объяснило им начала геометрии. Оно научило их различать семена земные и показало, как собирать плоды». Словом, оно обучило их всему, что может смягчить нравы и сделать людей человечными.
В дальнейшем в клинописи указывается, что спустя столетия похожие существа снова появлялись там, чтобы убедиться, как восприняли шумеры переданные им знания.
С этим интересным исследованием американского ученого интересно согласуются сказания древних индейских народов: тольтеков, ацтеков, майя, инков о том, что белолицые бородатые сыны Солнца «с громом без дождя в небе» спускались к ним с другой звезды, обучали их ремеслам, передавая ценные знания, и улетали, пообещав вернуться. В древней Мексике главный пришелец именовался богом Кетсалькоатлем (Летающий Змей), который, к ужасу и негодованию жрецов, отменил человеческие жертвоприношения богам, но потом вынужден был покинуть страну тольтеков. У инков, возможно, он же появился под именем Кон-Тики (Солнце-Тики), сын Солнца. Это тот самый Тики, который, как Великий Просветитель, чтится и на Полинезийских островах. Уместно вспомнить, что созданное Кон-Тики государство древних инков просуществовало несколько тысячелетий на «богопротивных» принципах, как решили испанские конкистадоры-завоеватели: труд обязателен для всех (трудился даже сам первый инка на отведенном ему поле), смертная казнь тем, кто не трудится, презрение к богатству, использование золота лишь там, где потребен такой металл, бесплатный хлеб всем. Каждый, дожив до пятидесяти лет, мог больше не трудиться, поступая на иждивение общины. Работающие на рудниках обретали такое право раньше! По-видимому, уже впоследствии эти принципы стали сочетаться у потомков инков с рабовладением и покорением нецивилизованных племен, на которых священные заветы Кон-Тики уже не распространялись. Но вера в сынов Солнца и в их возвращение была свята. Она обернулась трагедией и для ацтеков, сменивших тольтеков, и для майя, и для инков. Все они приняли белолицых и бородатых испанцев за возвратившихся сынов Кетсалькоатля, или Кон-Тики, не оказав завоевателям сопротивления. Горстка авантюристов захватила целый материк самобытной культуры.
Сказания о пришельцах с неба есть и в Индии, и в Китае, и в Японии.

Памятники неизвестным

Французский исследователь Анри Лот обнаружил в скалах Сахары наскальные изображения, получившие название фресок Тассили. Особо примечательны самые древние из них, которым более пяти тысяч лет. Широко известно изображение «Великого бога марсиан», как назвал его Анри Лот (фото 3). Действительно похоже на водолаза или космонавта. Скафандр, герметический шлем. Юрий Гагарин, рассматривая вместе со мной этот рисунок, оставил на его фотографии свой автограф, сказав: «Похоже… и непохоже!» Наш первый земной космонавт был прав, имея в виду снаряжение, которым воспользовался впервые в истории человечества, и снаряжение, каким, возможно, пользовались пришельцы, совершив звездный перелет, чтобы попасть на Землю. Скептики, однако, отвергают мысль о скафандре, утверждая, что мы видим изображение жреца в ритуальном одеянии… с тыквой на голове.
Боюсь, что внимательное рассмотрение рисунка вызовет вопросы: если тыква, то почему плотно примыкающий воротник с горизонтальными складками? И почему жрецы так рядились? Для подобного одеяния нужна не меньшая фантазия, чем для рисунка. Стоит вспомнить слова Карла Маркса, что фантазия рождается опытом. Человек фантазирует, отталкиваясь от известного. Даже такое сказочное чудовище, как дракон, состоит из вполне знакомых деталей: из пасти крокодила, крыльев летучей мыши и тела змеи. Кого же мог иметь в виду древний художник Сахары? Кто был для него прототипом – все равно для рисунка или жреческой одежды? «Круглоголовые» (то есть существа в шлемах) встречаются на многих фресках Тассили. У некоторых на шлемах есть даже нечто похожее на антенны.
Рядом с фотографией «Великого бога марсиан» мы видим его скульптурное изображение (фото 4). Но оно найдено за многие тысячи километров от Сахары, на острове Консю в Японии! Возраст скульптуры тот же, что и рисунка в Тассили. Примечателен и шлем, и воротник, через который свободно пройдет голова. Подобная же скульптура, но более проработанная в деталях, найдена там же. Различим шлем со щелевидными очками и спиральный орнамент. Если задуматься, какой символ мог быть понятен любым разумным существам, где бы они ни обитали, то это спираль. Такую форму имеют многие галактики в обозримой части космоса, видимые отовсюду.
Скептикам, утверждающим, что предки айнов просто изображали так богиню плодородия, подтверждая это ссылкой на выпуклости на груди, можно возразить, что выпуклости эти расположены слишком близко к плечам (над подмышками) и скорее изображают какие-то приборы, чем молочные железы.
Наиболее выразительны найденные там же в большом количестве статуэтки «догу» (фото 5). Слово это на древнем языке означает одеяние, закрывающее с головой, по-нашему «скафандр».
Вот каков мог быть «Великий бог марсиан», посетивший и Японию и Сахару пять тысяч лет назад. Именно таков возраст статуэток из обожженной глины, сделанных во времени «джемон-периода», когда на Японских островах жили в каменном веке предшественники японцев. Они не знали металла.
Как же их ваятели могли с такими подробностями воспроизвести все детали современного космического костюма? Герметический шлем, щелевидные очки на нем, застежки (не каменные же!), соединяющие части скафандра, люки для осмотра шлема (с тыльной стороны) и на плечах скафандра (для ремонта механизмов манипулятора!) и, что особенно примечательно, – фильтр для дыхания! Такую деталь с дырочками, сделанную людьми каменного века, трудно представить. Костюм состоит из жесткой и мягкой частей. Рукава и штанины надуты, словно давление воздуха внутри скафандра больше, чем снаружи. Попытки доказать, – что статуэтки – стилизация, характерная для Японии, неубедительны, поскольку статуэтки сделаны раньше, чем появились японцы, и их стиль, очевидно, заимствован ими у этих самых «божков», которых на протяжении столетий продолжали лепить уже после того, как на островах побывали сыны неба, бытующие в японских легендах. Неубедительны и сопоставления различных японских скульптур, чтобы показать, как «укорачивались» в них ноги, дойдя до размеров догу. Вовсе не следует, что этот ряд предшествовал догу. Напротив, догу предшествовали статуэткам, где пропорции тела стали приближаться к реалистическим и относящимся к более позднему времени.
Любопытно, что американское ведомство, ведающее космическими полетами, НАСА, сообщило в связи с предъявленными ему статуэтками догу, что детали рассматриваемого костюма вполне соответствуют космическому костюму, разработанному американскими фирмами для НАСА. Мой американский корреспондент Курт Зейсиг прислал мне фотокопию ответа НАСА.
Но вернемся снова к фрескам Тассили. На одной из фресок рядом с «круглоголовыми» в шлемах изображена какая-то фигура гиганта с растопыренными руками, угловатой головой-шлемом и… хвостом. Эта фигура была самой загадочной, не напоминая ничего нам известного. Может быть, это робот, которым пользовались «круглоголовые»?
Недавно я натолкнулся на фотографию такого же изображения на камне, которое привожу рядом с фреской Тассили (фото 6–7). Сделан наскальный рисунок в незапамятные времена… на острове Пасхи.
Не поражает ли гигантский треугольник Сахара – Япония – остров Пасхи? Разве не стоит всем этим заинтересоваться всерьез?
Но почему следы пришельцев так рассеяны по Земле?
Это естественно, если вокруг Земли кружил на орбите звездолет-матка. Он должен был отправлять «космические шлюпки», корабли местного значения (которые могли напоминать и известные нам ракеты, и реактивные самолеты), чтобы они посетили различные места Земли (исследуемой планеты).
Широко известно открытие мексиканским археологом Альберто Рус Луильи гробницы древних майя внутри пирамиды храма надписей в Паленке. Город древних майя был обнаружен в дикой сельве. В гробнице (фото 8), куда четыре года, как он писал мне, пробивался Альберто Рус Луильи, оказался сделанный в форме ракеты (!) саркофаг с костями захороненного вождя или жреца. Прикрыт саркофаг был тяжелой каменной плитой. Выбитый на ней рисунок походит на чертеж ракеты в разрезе (фото 9). В ней словно сидит космонавт, положив руки на рычаги управления, в положении, характерном для полета. Можно много спорить, что же изображено на каменной плите – размышляющий ли о бессмертии человек под деревом Жизни – кукурузой (как прежде считали!) или действительно космонавт, пилот, но нельзя не заинтересоваться лицом, вернее, нефритовой маской захороненного, которую удалось восстановить мексиканским ученым (фото 10–11–12). На ней нос разделяет лоб на две части, начинаясь выше бровей! Такая же особенность оказалась и еще на двух скульптурах, найденных там же, пожилого мужчины и молодого воина. Неужели это некая наследственная черта «носолобых», идущая от далеких поколений вместе с представлениями о форме ракеты и даже символическом ее устройстве? Нос, начинающийся выше бровей, неизвестен ни у одной из современных человеческих рас.
Стоит вспомнить еще, что в Сальвадоре, в Южной Америке, была найдена ваза с изображением ракетных снарядов с человекоподобными существами, летающими над деревьями.
Не так давно я познакомился с фотографиями цельнолитой золотой вещицы, сделанной свыше тысячи лет назад, примерно в то время, когда жил захороненный в пирамиде Паленке жрец или вождь (фото 13–14). Она хранится в Национальном банке Колумбии, на территории которой была найдена. Поначалу думали, что это изображение рыбы или насекомого, но у вещицы на хвосте имелась вертикальная плоскость вроде самолетного руля. Биолог И. Сандрессон пришел к выводу, что это не изображение живого существа. Обратились к авиастроителям. Они признали в золотой вещице модель самолета. Ее очертания хорошо накладываются на черты современного реактивного самолета с вертикальным подъемом. Модель «заставили летать», продули в аэродинамической трубе, как делают с моделями любого испытуемого самолета. Оказалось, что модель вела себя превосходно, демонстрируя неведомые знания у древних индейцев, кстати сказать, не пользовавшихся колесом!
Кто знает, может быть, вещица вместе с преданиями переходила из поколения в поколение от тех, кто был современниками посещения Земли, инопланетянами.
И по-особому воспринимаются тогда странные «знаки» в пустыне Наска, открытые сравнительно недавно во время аэрофотосъемок. С земли рассмотреть их нельзя, только с птичьего полета. Если на самолете подлететь со стороны Тихого океана к гористому берегу, на его склоне видны с высоты указательные знаки, выложенные в незапамятные времена на горе. Исполинский трезубец указывает в глубь горной страны. Самолет летит, а под ним через горные хребты, прерываясь в ущельях и начинаясь снова, словно пересекая географическую карту, ведет линия, похожая на проложенную в горах дорогу, но она не считается с естественным рельефом, подобная геодезической линии (фото 15).
Странная линия выводит летчиков на горное плато пустыни Наска. В ней нет песка, только камни! И среди них, темных, острых, рассыпчатых, совсем другими, светлыми камнями, принесенными неведомо откуда тысячелетия назад, выложены странные фигуры, изображающие насекомых, животных и птиц, порой неземных, то есть на Земле не встречающихся. Размеры их несколько сот метров. Рассмотреть их можно лишь с большой высоты. Что они означают? Вот длиннейший крокодил, вот обезьяна с закрученным спиралью хвостом (опять спиралью!). Но главное, среди камней пустыни под строгими углами – светлые каменистые дороги, напоминающие взлетно-посадочные полосы современных аэродромов (фото 16). Когда самолет кинематографистов в заключение фильма садится на одну из таких полос, трудно отделаться от волнения, охватывающего зрителя. Может быть, по этим полосам действительно разбегались чужепланетные машины, для которых и были сооружены эти дороги «в никуда», обрывающиеся в пропасти. Тот, кто мчался по ним, мог только взлетать.
Неужели же нет на Земле специально оставленных людям памятников былого посещения?
Если даже отвлечься от необыкновенных астрономических познаний тех же майя, не знавших колеса и не имевших телескопов, но вычисливших земной календарь более точно, чем тот, каким мы и поныне пользуемся. Если даже не принимать во внимание, что египтяне знали архимедово число на два тысячелетия раньше, чем его вычислил Архимед, и с достаточной точностью представляли его в виде простой дроби в семеричной системе счисления (!) и даже заложили его в размеры своих пирамид. Опустив все это, нельзя не вспомнить и о материальных памятниках.
В той же Южной Америке, в Коста-Рике, в лесах и болотах рассыпаны удивительные каменные шары. Поражает точность этих идеальных сфер, непонятен способ их изготовления, метод измерения, наконец, само назначение шаров. Диаметр их меняется от двух метров до размеров многоэтажного дома (фото 17). Некоторые ученые пытаются доказать их естественное происхождение, но не могут объяснить, в результате каких процессов только в одном месте Земли они образовались.
Возникает мысль, не расположены ли эти шары, сделанные намеренно разных размеров, с какой-то определенной целью? Не означает ли их россыпь, скажем, звездное небо (их небо!)? А что, если взглянуть на эти шары сверху, составить карту. Она может оказаться памятником посещению Земли иным разумом! Досадно, что пришельцы не учли непонятливость грядущих человеческих поколений, которым невдомек, что определенным образом расположенные на огромной территории идеальные сферы из камня достаточно веское свидетельство чужепланетного визита на Землю.
В кинокартине «Воспоминания о будущем» есть кадры о Баальбекской веранде. Ее подпорная стенка сложена из трех исполинских камней, почти по две тысячи тонн каждый. Напомню, что блоки пирамиды Хеопса были всего лишь по двадцать тонн. Плиты доставляли на холм Акрополя в горах Антиливана из каменоломни, где лежит «готовая», но не отделенная от скалистого массива четвертая плита. Что-то помешало «титанам-строителям» завершить свой замысел. Но как они его осуществляли? Даже современными техническими средствами невозможно перетащить на большое расстояние, поднять на холм и установить подобные громады!
Любопытно, что в связи со строительством Асуанской плотины с помощью могучих машин переносили старинный храм с одного места на другое, распиливая его статуи на сравнительно малые куски.
А как же монолиты Баальбека? Аргументы некоторых археологов: «раз древние это сделали, значит, они могли это сделать» – не выглядят убедительно. Если каменные блоки пирамид тащили по полторы тысячи рабов, то для передвижения груза, в двести раз большего, нельзя запрячь триста тысяч рабов. Требуется не просто другое количественное, но качественно иное решение.
Можно, конечно, вспомнить Александрийскую колонну перед Зимним дворцом в Ленинграде. Но ведь ее доставляли по Неве, потом катили по земле. Да и поставили ее стоймя, закатив по спиральным лесам, придуманным русским самородком-мужичком, которому выдали за это четверть водки. Баальбекскую веранду так построить было невозможно. Требовалась неведомая техника! Откуда же ей было взяться в то время?
Неизвестно, что хотели поставить баальбекские строители (земные или неземные?) на подпорную стенку. Может быть, памятник, который не внушал бы никому сомнений, кем он поставлен? Во всяком случае, такое сооружение вовсе не требовалось для взлетной площадки ракет, которые в состоянии подняться откуда угодно, например с Луны (наша «Луна-16»). Один лишь постамент незавершенного памятника ошеломляет своей грандиозностью. Построенный на нем тысячелетия спустя храм Юпитера, конечно, никак не отвечает первоначальному замыслу, который, быть может, отразил бы разум и внешность пришельцев. Кто-то или что-то помешало им сделать задуманное. Может быть, наш климат оказался вредным для гостей Земли или их техника отказала? Впрочем, судя по пустыне Наска и преданиям различных народов, гости жили среди них долго.
Почему же они улетели и куда? Домой? Выполнили свою миссию, пообещав вернуться, или пошли новыми дорогами еще к новым мирам?

Предостережения

Но они не просто ушли. Судя по древним записям, они немало рассказали. Так, на санскритском языке имеется описание огненной колесницы, сделанное несколько тысяч лет назад: «Посередине корабля тяжелый металлический ящик является источником силы (перевод советского индолога Горбовского). В начале путешествия открывались отверстия восьми смотревших вниз труб, а верхние задвижки труб были закрыты. „Ток“ с силой вырывался и ударялся в землю, поднимая тем корабль вверх. Когда же он взлетал достаточно, смотревшие вниз трубы прикрывали до половины, чтобы можно было висеть в воздухе, не падая. Тогда большую часть „тока“ направляли в кормовую трубу, чтобы он вылетал, толкая тем корабль вперед освобожденной силой…»
Древнеиндийский источник «Самаранга Судрахара» так повествует об устройстве летающего корабля: «О том, как изготовить детали для летающей колесницы, мы не сообщаем не потому, что это неизвестно нам, а для того, чтобы сохранить это в тайне. Подробности устройства не сообщаются, потому что, узнанные всеми, они могли бы послужить злу». «Сильным и прочным должно быть его тело, сделанное из легкого материала, подобное большой летящей птице. Внутри следует поместить ртуть с железным подогревающим устройством. Посредством силы, которая таится в ртути и которая приводит в движение вихрь, человек, находящийся внутри этой колесницы, может пролетать большие расстояния по небу самым удивительным образом… Колесница развивает силу грома благодаря ртути, и она сразу превращается в жемчужину в небе».
Что же так заботливо скрыто в этом древнем тексте, что зашифровано под «ртутью»? Не некий ли особо тяжелый металл цвета ртути? Таким металлом мог быть уран!..
И дальше.
О чем предупреждали прилетевшие.
В древнейшем эпосе «Махабхарата», записанном три тысячи лет назад, рассказывается о страшном сражении, происходившем, по-видимому, не на Земле:
«Сверкающий снаряд, обладавший сиянием огня, лишенного дыма, был выпущен. Густой туман внезапно покрыл войско. Поднялись несущие зло вихри. От жара, излучаемого оружием, содрогнулся мир… Вода стала горячей, звери умирали… и яростное пламя заставляло деревья валиться рядами, как и при лесном пожаре. Кони и боевые колесницы сгорали. Затем на море стало тихо. Подули ветры… Трупы погибших были так изуродованы страшным жаром, что уже не напоминали людей. Никогда раньше мы не слышали о подобном оружии. Оружие внешне походило на огромную железную стрелу, которая выглядела как гигантский посланец смерти. Чтобы обезвредить одну такую неиспользованную стрелу, ее требовалось измолоть в порошок и утопить в море. Уцелевшие воины сразу после взрыва должны были спешить к реке, чтобы омыть одежду и оружие». Как известно, так надлежит поступать, чтобы смыть радиоактивную пыль!
Такие же описания неведомых войн с применением чудовищного оружия (в Индии – Пламя Индиры) есть и в Южной Америке (оружие Машмак) и даже в кельтской мифологии («Искусство грома»), словом, в тех местах, где могли быть контакты со звездными пришельцами которые, надо думать, скорее не карали, а предупреждали людей о подобном оружии. (Если высший Разум гуманен!)
Впрочем, есть ученые (среди них советский ученый М. Агрест, впервые поставивший этот вопрос), которые библейское сказание о Содоме и Гоморре связывают с карающими ядерными взрывами, от которых уцелели только те, кого пришельцы предупредили (Лот с семьей).

Есть немало упоминаний о влиянии гостей из космоса на народы Земли, есть немало «следов», которые следовало бы рассмотреть. Конечно, не все они окажутся действительно следами давних инопланетных визитов, сказать в каждом случае «да» или «нет» одинаково ответственно.
Поставим себя мысленно на место «звездных пришельцев», стремившихся оставить не исчезающий в веках след своего посещения, и даже больше – быть может, послание землянам, предостерегающее от ужасного оружия, о котором они рассказывали нашим недоумевающим предкам, видевшим в нем лишь «божественную силу», а не грядущую опасность для их потомков.
Мне кажется, что гости из космоса должны были бы остановиться на космосе! Только там все остается неизменным.
На математическом конгрессе в Москве в 1966 году талантливый французский ученый, защитивший докторскую диссертацию в Чикаго, в Северо-Западном университете по вопросу о слежении за искусственными спутниками Земли, Жак Балле предложил мне выступить в советской прессе с совместной статьей о некоторых загадочных явлениях в земной атмосфере и ближнем космосе. Мы переписывались с ним полгода и опубликовали в № 8 «Техники – молодежи» за 1966 год статью «Что летает над Землей?».
Жак Балле включил в нее такой абзац:
«Уместно вспомнить странные неопознанные спутники Земли, по крайней мере один из которых движется в противоположную сторону, чем все запущенные в СССР и США».
Этот странный спутник, который запустить с Земли было бы крайне сложно, поскольку скорость вращения Земли не способствовала бы, а препятствовала достижению первой космической скорости, получил на Западе название «Черный Принц».
Человечество, овладевая космосом, уже сейчас может решить техническую задачу полета к Черному Принцу, чтобы исследовать его.
А что, если это не «приблудившийся метеорит», а искусственный объект, оставленный на орбите спутника Земли, рассчитанный на то, что достичь его люди смогут лишь на высоком технологическом уровне развития, когда их и следует предупредить об опасностях «ядерного барьера»? А что, если внутри этого объекта человечество найдет бесценную для себя информацию?
Конечно, оговариваюсь, это всего лишь предположение. Но оно отталкивается от установленных фактов. Вот если бы Черного Принца не было, не о чем было бы говорить. А он есть… И кто знает, может быть, этот след в космосе окажется самым главным в той цепочке размышлений, на которые навели нас археологические загадки.
Фантастические выводы заманчивы, но стоит помнить слова философа Канта: «Кто не умеет сдерживать своей фантазии – тот фантазер; у кого необузданная фантазия соединяется с идеями добра – тот энтузиаст; у кого беспорядочная фантазия – тот мечтатель».
И вместе с тем без фантазии нет науки. Очевидно, космическую археологию, зарождение которой мы видим, смогут создать не фантазеры или мечтатели, а энтузиасты.
Последнее слово за наукой.

Фотографии

Фото 1 

Фото 2 

Фото 3 

Фото 4 

Фото 5 

Фото 6 

Фото 7 

Фото 8 

Фото 9 

Фото 10 

Фото 11 

Фото 12 

Фото 13 

Фото 14 

Фото 15 

Фото 16 

Фото 17 

Сильнее времени

Ничто великое в мире не совершалось без страсти.
Гегель

Книга первая
Вилена

Я искал до скончания дней
В запыленных, зачитанных книгах
Сокровенную сказку о ней.
А. Блок

Часть первая
Голос звезд

Уста премудрых нам гласят:
Там разных множество светов:
Несчетны солнца там горят,
Народы там и круг веков.
М. В. Ломоносов

Глава первая. Вечный рейс

Памятник Роману Ратову был по-ставлен при жизни, но уже без него: мраморный пилот, пристегнутый мраморным ремнем к мраморному креслу, в горькой задумчивости смотрел как бы из невообразимой дали Вечного рейса.
Массивный монумент высился над улицей. Он разделял встречные потоки машин и будто хотел остановить мчащихся людей, предупредить их, что нет в мире сил, которые позволили бы человечеству, наперекор природе, вырваться из своей земной колыбели в просторы Вселенной…
Роман Ратов был еще жив, но воплощенная в мрамор память о нем говорила: никогда уже не вернется он на Землю…

Решетчатое стометровое зеркало радиотелескопа под Москвой было повернуто к той части неба, где летел обреченный корабль.
А перед тонкой чувствительной аппаратурой радиотелескопа стоял сын Романа Ратова Арсений, который мечтал лететь с отцом, но из-за огромного своего роста, тяжести (и близорукости к тому же) был отведен комиссией. И вот теперь, став радиоастрономом, он все же приобщился к космосу, слыша далекие его голоса, а в их числе самый дорогой ему, едва слышный из-за помех голос отца.
Из прошлых сообщений было известно, что в пути от корабля, направлявшегося к Марсу, оторвался и исчез в космосе один из реактивных двигателей управления. Без него кораблю не вернуться на Землю. Но экипаж его может жить долго – установка для получения искусственной пищи способна действовать много лет. Все это время космонавты будут лететь к звездам, достичь которых при жизни не смогут…
Об этом и думал Арсений Ратов, дежуря у радиотелескопа в ожидании хоть одного еще послания отца. Время от времени он слал их, но сигналы становились все менее слышными. Потому и включились в связь с кораблем Вечного рейса радиоастрономы, в числе которых и был Арсений Ратов.
Поднявшись со стула, огромный, тяжелый, он стоял по стойке «смирно» и с замиранием сердца слушал исчезающий голос отца.
Роман Ратов, против воли своей покидая на неуправляемом корабле Солнечную систему, пересекал пояс астероидов между орбитами Марса и Юпитера. И он сообщил о своих наблюдениях малой планеты Веста, крупном осколке когда-то существовавшей планеты Фаэтон. Как и другие планетные обломки, она двигалась в кольце астероидов, на прежней планетной орбите.
Роман Ратов спешил передать, что рассмотрел на Весте песчаную пустыню, четкую линию исчезнувшего моря и геометрически правильную россыпь скал.
– Очень похоже… на руины города, – доносился сквозь треск помех еле слышный голос.
Как завещание отца, сжав кулаки, выслушал Арсений Ратов предупреждение человечеству о том, что взрыв сверхмощного ядерного устройства в состоянии вызвать цепную реакцию превращения всего водорода морей в гелий, вызвать термоядерный взрыв океанов планеты.
Именно так объяснил Роман Ратов, почему не разлетелись обломки планеты, которая, как он предположил, сначала лишь треснула под влиянием сил, вызволенных взрывом наружной водяной оболочки, а уже потом развалилась на части из-за тяготения Юпитера и Марса. Говоря все это, он думал о Земле, он не хотел ей подобной судьбы…
Арсений Ратов мог бы успокоить отца сообщением, что земная цивилизация вскоре после отлета его корабля миновала опасный период развития – за океаном трудящиеся массы уничтожили последний оплот капитализма и вошли в Объединенный мир, но… связь с кораблем была теперь лишь односторонней. Участники Вечного рейса уже не слышали Земли.
Все время, пока звучал далекий голос, Арсений Ратов окаменело стоял возле аппарата и неотрывно смотрел в окно на гигантскую чашу радиотелескопа. Он мысленно представлял себе бездействующую кабину управления и в ней – отца, продолжавшего жить тревогами Земли.
Рядом с Арсением стоял его друг Костя Званцев, тоже радиоастроном. Оба они давно поняли, что нельзя послать вдогонку за Романом Ратовым спасательную экспедицию. По старинной поговорке, легче было попасть через море в летящую пулю пулей, чем найти пылинку в безмерных просторах Вселенной.

Арсений тяжело переживал свое несчастье. Он не мог оплакивать живого отца, но и не мог надеяться на встречу с ним когда-либо. Постоянная дума о Вечном рейсе сделала Арсения самоуглубленным, замкнутым. Даже говорить он стал кратко и скупо. Он знал мечту отца – отправиться в звездный рейс – и поклялся выполнить то, что не привелось осуществить Роману Ратову. Костя понимал это и был уверен, что Арсений не способен бесплодно горевать. Он сразу почувствовал, что после радиограммы отца о Весте друг его что-то задумал.
В комнату вошел профессор Игнатий Семенович Шилов, руководитель радиообсерватории. Он был прям и высок, хотя и не так широк в плечах, как Арсений. Седую голову профессор слегка откидывал назад, словно пытался рассмотреть что-то выше собеседников. Костя Званцев, неистощимый остряк, подшучивал над ним, припоминая из истории Древней Руси надменного князя Андрея Боголюбского, который, оказывается, не мог сгибать шеи из-за сросшихся позвонков.
– Арсений Романович, – печально начал Шилов глубоким, грудным голосом, – снова приняли сигнал отца? Глубочайшее соболезнование. Имя его не будет забыто.
Костя сверкнул черными цыганскими глазами на шефа, но тот продолжал:
– Неужели же только такими жертвами можно убедить человечество, что нет нужды людям достигать небесных тел? Если бы на нас, радиоастрономов, тратили те средства, которые пожирают космические ракеты, мы сообщили бы миру о Вселенной куда больше, чем это могут сделать космонавты.
– Простите, – глухо отозвался Арсений. – В радиоастрономию верю. Но отец сообщил о Фаэтоне. Разумные существа, должно быть, погубили его ядерной войной.
– Погибшая братская цивилизация! – вздохнул Шилов. – Старая песня. Однако пора получать подобные сведения без риска оказаться в Вечном рейсе.
– Согласен. Лучше увеличить чуткость радиотелескопов в миллиарды раз. Есть идея.
– Вот как! – насторожился Шилов и, усмехнувшись, добавил: – Рад, что горе не мешает вам. Поговорим на семинаре.
Шилов был известным ученым, выдвинувшим немало гипотез. Однако чужих гипотез не терпел. Методично занимаясь приемом возможных радиосигналов других миров, он вместе с тем не допускал мысли, что высокоразвитые цивилизации могут, как это предполагал кое-кто, посылать сигналы не направленными лучами, а во все стороны, изотропно. Для этого требовалась сказочно большая энергия. Приходилось допускать, что цивилизации могут быть трех типов: достигшие земного уровня, овладевшие энергией своей звезды и, наконец, использующие энергию всех звезд галактики. Шилова коробили подобные нелепости.
Он не уставал говорить, что цивилизации «разумян» разделены непреодолимыми расстояниями, поскольку кораблям достигнуть скоростей, близких к скорости света, невозможно. Когда обсуждался вопрос о том, сколько энергии может тратить звездная цивилизация на свои нужды и на общение с братьями по разуму, он отрезал: «Не больше, чем есть в звезде!» – и вспоминал слова древнего поэта Грузии Шота Руставели: «Из кувшина можно выпить только то, что было в нем».

Шилова заинтересовала идея Ратова.
– Мысль пока сырая, – скромно начал Арсений, рисуя на матовом стекле кафедры схему. Увеличенный рисунок сразу же появлялся на экране сзади него. – Самый большой земной телескоп – в кратере вулкана Аресибо на Коста-Рике. Диаметр – триста метров. Расходящимся пучком принимаемых лучей он захватывает часть неба. А если замахнуться на большее? Игнатий Семенович против космонавтов. А если им поработать на нас?
Шилов будто с усилием кивнул седой головой.
Арсений Ратов кратко рассказал о своей идее создания в околоземном космическом пространстве глобальной радиоантенны в виде обращенной к звездам чаши, сплетенной из металлических нитей. Невесомая, распростершись над целым полушарием, радиоантенна будет делать вместе с Землей один оборот за сутки, поскольку расположат ее таким образом, что она всегда будет находиться над одним и тем же местом земного шара. Вращаясь вместе с ним, она станет «осматривать» все небо.
В фокусе параболического зеркала антенны поместят кабину, куда сойдутся отраженные радиосигналы Вселенной.
– Астролюбия, – важно заметил Костя Званцев, тряхнув иссиня-черными волосами, вьющимися из кольца в кольцо. Он любил выражаться, как говорили про него, «клинописным языком» и часто ввертывал подобные, придуманные им словечки.
Арсения засыпали вопросами. И он объяснял, опять рисуя на матовом стекле кафедры одну за другой схемы, которые в увеличенном виде возникали на экране. Металлические нити антенны будут натянуты ракетами – они полетят по спиралям, обегая контур чаши, за ними останется тончайший след в виде струйки расплавленного серебра. Эти металлические нити, невесомо застыв над целым полушарием планеты, составят все вместе исполинское зеркало антенны. Благодаря своим размерам она окажется в десятки миллиардов раз чувствительнее стометрового радиотелескопа…
Шилов удовлетворенно кивал головой, опровергая легенду о своих шейных позвонках, – все-таки эта грандиозная идея исходила из руководимой им радиообсерватории, и он был доволен.
– Если разумяне шлют сигналы, то наверняка взрывоподобными всплесками, импульсами, – продолжал Арсений Ратов. – Сжимают информацию в миллион, скажем, раз. Накапливают энергию на всплеск долгое время. И не нужно тогда мощности целых галактик. Глобальная антенна примет сигналы даже обычных для Земли передатчиков.
Замысел Арсения Ратова был грандиозен. Шилов всем своим авторитетом поддержал его.
Когда Арсений шел после семинара к себе в лабораторию, его догнал кибернетик Ваня Болев, грешивший стихами. Худенький, чуть женственный, с вьющимися и отпущенными сзади волосами (Костя дразнил его принцем), он остановил Арсения:
– Глобальная антенна! Это не только грандиозно, это поэтично! Услышать мир, – и он перешел на стихи, –

где ясные сады, где обаянье дремлет,
где тигр ползет у ног,
где, вспыхнув на конце чешуйчатого стебля,
родится злой цветок.
Где на песок аллей, прохладный и сыпучий,
в вечерний свежий час в лазурной чешуе…

– Мясистый и колючий дракон ползет, клубясь, – с улыбкой закончил Арсений по стихотворению Блока.
– Как это ты додумался?
– Ты бы так писал, как Блок о Цирцее.
– Нет, я об радиоантенне над земным шаром.
– Думал не о чешуйчатом стебле и не о злом цветке.
– Так о чем же?
– Скажу когда-нибудь, – вспоминая о своем отце, пообещал Арсений.

Так появилась идея глобальной радиоантенны близ земного шара, определившая судьбы Арсения Ратова и многих других…

Глава вторая. Голос звезд

Профессор Шилов снова привез на космодром свою молоденькую знакомую Вилену Ланскую, стремясь поразить ее размахом личной деятельности.
Стало традицией, что руководитель радиообсерватории встречает «своих учеников», как говорил он Вилене, возвращавшихся с дежурства на глобальной антенне.
Вилена по какой-то причине, которую Шилов вначале понимал превратно, охотно приезжала с ним на космодром… всякий раз, когда на Землю возвращалась смена Ратова, с которым она познакомилась однажды при Шилове же в гимнастическом зале. Она аккомпанировала тогда на рояле своей сестренке Авеноль во время художественной гимнастики, а Ратов поднимал в соседнем зале тяжести. Он взял на грудь тяжеленную штангу, которую собирался поднять «в толчке», но, услышав музыку, «выжал» ее старинным приемом, «показав рекордный вес». Считая, что музыка помогла ему, он побежал в соседний зал познакомиться с пианистом, уговорить его помогать развитию тяжелой атлетики. Музыкантом оказалась Вилена.
Была она статной, ходила всегда, как балерина, «по струнке», расправив плечи, чтобы лопатки чувствовали одна другую, вскинув острый подбородок. У нее был выпуклый лоб и изучающе-пристальный взгляд спокойных зеленоватых глаз, лишивший в первый миг Арсения Ратова дара слова.
Профессор Шилов был знаком с Ланскими семьями. За их старшей дочерью он ухаживал долго, расчетливо заинтересовывая Вилену своей, деятельностью, а через это и собой. На правах старого знакомого профессор зашел тогда в зал за сестрами, чтобы проводить их домой. Он был недоволен, что вместе с ним провожать девушек увязался и этот тяжеловес Ратов. Арсений отстал с Виленой, и они шли, взявшись за руки! Профессора покоробило столь «скоростное сближение», и ему хотелось сделать своему ученику замечание, но он сдержался.
Шилов часто видел Вилену еще девочкой. Став девушкой, она все больше нравилась ему, и, когда полтора года назад скончалась его жена, он решил, что мог бы жениться на подросшей Вилене.
Ему нравилось в ней все: и яркая внешность, которая выгодно оттеняла бы и его самого в любом обществе, и то, что Вилена, получив обычное широкое образование, не мучилась, как большинство сверстниц, выбором специализации, а посвятила себя роялю. Шилов знал, какого упорства и неустанных многочасовых упражнений требовал этот старинный инструмент, но ценил его за сказочное воздействие на слушателей, особенно когда мастерски играют гениальные произведения старинных композиторов.
Однако не один Шилов любил слушать Вилену за роялем. Ее музыка оказалась нужной не только тяжелой атлетике, но и тяжелоатлету Арсению Ратову. Он зачастил в дом к Ланским и, грузный и тихий, подолгу просиживал в комнате возле рояля, потом поднимался и молча уходил, боясь заглянуть в пристальные зеленоватые глаза, искавшие его взгляда. Вилена бежала за ним. У двери он смущенно останавливался, брал в свои ручищи ее тонкие руки с сильными и нежными пальцами и подолгу держал их, не произнося ни слова…
Потому-то Арсений, начав летать в космос после завершения строительства глобальной радиоантенны, и был особенно рад встретить на космодроме Вилену.
Вилена всегда всматривалась в лицо прилетевшего Арсения, пока он делал разминку, чтобы приучить к земной тяжести отвыкшие мышцы. Увидев Ратова в этот раз, Вилена сразу заметила, что он чем-то озабочен.
Так однажды уже было. Но тогда Арсений сам отвел Вилену в сторону и взволновал ее тем, что именно ей первой рассказал об услышанном с помощью антенны голосе отца. Отец не радировал на Землю, а говорил с кем-то в космосе: «Кто вы? Отвечайте! Идите на сближение. Мой корабль неуправляем». И так на многих языках. С тех пор его уже никто не слышал. «Может быть, сейчас удалось?..» – так подумала Вилена.
Но Арсений, закончив разминку, сразу подошел к Шилову, и они стали говорить на своем языке, пересыпанном научными терминами и потому малопонятном для гостьи.
К Вилене, раскачиваясь, будто с непривычки, подошел Костя. Она спросила:
– Отец? – имея в виду радиограмму из Вечного рейса.
Костя замотал головой, потом сказал полушепотом:
– Кажется… разумяне! – и сделал круглые глаза.
Вилена не знала, верить или нет. Костя такой шутник! Кроме того, голос отца Арсения – пусть из непостижимой дали – все же был ей ближе и понятнее, чем межзвездные сигналы разума.
– Удалось записать, – с нарочитой хрипотцой шептал Костя, косясь на Шилова. – Теперь растянем запись, как резину, в миллион раз. Замедлим сигнал «до мычания».
Вилена уже знала со слов профессора Шилова, что его ученики на этот раз брали с собой новую машину, записывавшую на «молекулярном уровне». Если на обычной магнитной ленте запись – намагничивание крупинок, то на новой машине – смещение молекул. Как это происходит, Вилена не очень поняла и постеснялась расспросить. Оказывается, симфонию Бетховена можно уложить в доли секунды и записать на этой машине. Профессор Шилов даже вспомнил слова крупного ученого и музыканта конца двадцатого века о том, что если бы на Земле появились представители других планет и их в течение часа надо было бы познакомить с человечеством, то лучше всего было бы исполнить им Девятую симфонию Бетховена.
Вилена, едва Арсений, закончив разговор с Шиловым, подошел к ней, спросила:
– А если вы записали в космосе какую-нибудь Девятую симфонию их Бетховена?
Арсений улыбнулся, крепко сжав обе руки Вилены:
– А что? Может быть. Стоит послушать… – И обернулся к Шилову: – Игнатий Семенович, а не взять ли нам в обсерваторию для прослушивания музыкального консультанта?
Шилов замялся. Ему было неприятно, что к нему в обсерваторию Вилену пригласил не он, а Ратов. Вежливо улыбаясь, он сказал:
– Если у Вилены Юльевны пробудился интерес к нашим исследованиям, то милости просим. Я всячески стараюсь приобщить ее к нашим тайнам. Лишь бы ей не стало скучно. Придется без счету раз, до полного изнеможения прослушивать записанный импульс сигнала, чтобы найти подходящую скорость воспроизведения.
– Так мы уже сто раз пробовали, – вмешался Костя. – Слушали, слушали и нащупали.
Шилов колебался недолго. Ему и самому не терпелось познакомиться с этими сигналами. Он согласился ехать с радиоастрономами-космонавтами и Виленой прямо в обсерваторию.
Ехали на турбобиле, который вел Шилов, охватив лоб обручем управления. Биотоки его мозга воспринимались послушной машиной, и она набирала скорость и поворачивала в нужную сторону, тормозила, останавливалась и вновь пускалась в путь без участия каких-либо рычагов.
Всю дорогу Костя без умолку болтал о том, как в различных фантастических романах прошлого представляли инопланетян: и вроде людей, и похожих на осьминогов, в виде жидкости и даже плесени на скалах…
Турбобиль подъехал к трехэтажному зданию обсерватории с колоннами, как в старинных помещичьих усадьбах на полотнах художников, и с чудесным парком, очень понравившимся Вилене.
Ученые и Вилена не пошли по парадной лестнице, а сразу спустились вниз, войдя через боковой вход в «лабораторию тишины». Она была отгорожена звуконепроницаемыми перегородками от всего мира. Чувствительные приборы могли улавливать здесь звуки, недоступные им снаружи.
Профессор Шилов за напускной торжественностью скрывал волнение, чего-то стыдился, бросал ревнивые взгляды на Вилену с Арсением. Держа свою седую голову даже выше обычного, он подошел к шкафу, смотревшему на него глазами-циферблатами, как звездный житель из рассказов Кости, осторожно поместил внутрь катушку. Пригласил всех сесть.
Вилена опустилась на удобный диван, но по привычке пианистки не коснулась его спинки. Поэтому она выглядела настороженной, что совсем не вязалось с ее полузакрытыми глазами.
Она ждала музыки, хотя Шилов предупредил ее, что звуков в обычном понимании не будет.
– То, что вы услышите здесь, – сказал он ей негромко, – все-таки всего лишь условный прием изучения радиосигналов, замедленных до звуковых частот.
И тем не менее, когда шкаф зазвучал, для Вилены «лаборатория тишины» наполнилась именно звуками. Она не могла их иначе воспринимать.
Ей представилось, что звучит орган. Только звуки, в противовес обычным, как бы собирались отовсюду и обрывались в источнике звучания. Вилена не могла избавиться от ощущения потусторонности того, что слышит. Она покосилась на Арсения. Тот слышал эти звуки не в первый раз, но сидел, как и она, напряженно, не касаясь мягкой спинки, чуть наклонив массивную голову и уставившись взглядом в звуконепроницаемую панель бетонной стены.
Вилена зажмурилась, слушая одновременно и звуки и незвуки. Она чувствовала чье-то настроение, угадывала непонятную печаль, старалась проникнуть в причудливую вязь чуждой гармонии.
Необыкновенная «музыка» захватывала ее, подчиняла себе, внушала нечто чужое и далекое…
И вдруг с поразительной отчетливостью защелкал соловей. Вилена даже вздрогнула, открыла глаза: те же стены, тот же напряженный Арсений, рядом Костя, развалившийся в мягком кресле, Шилов со взглядом, устремленным в потолок из пористого материала, чем-то похожего на клубящиеся кучевые облака.
Соловью ответил другой, потом третий. И сразу целый хор несуществующих пичуг залился на разные голоса. Они то собирались вместе в могучем звучании, то рассыпались бисерными трелями. А орган, вбирающий в себя звуки, продолжал греметь.
Наконец, звуки, не бывшие звуками, смолкли. Запись кончилась.
– Все-таки ради чего сооружена в космосе глобальная радиоантенна, как не для этого! – патетически возвестил профессор Шилов.
– Звучная клинопись, – определил Костя.
– И все-таки надо пока воздержаться от выводов, – внушительно сказал Игнатий Семенович, выключая аппаратуру. – Не следует обольщать, себя надеждой на разумность того, что мы услышали. Как известно, солнце тоже «поет». От него к Земле летят мириады частиц. В этой самой комнате наши приборы «щелканьем соловьев» не раз воспроизводили полет солнечных корпускул. Звуки в этих случаях вполне условны, как я и предупреждал нашу гостью. Все-таки я надеюсь, ей было интересно познакомиться с нашей будничной работой. – И он поклонился Вилене.
– Что вы! – воскликнула она. – Разве будни? Праздник!
Вилена, не желая мешать ученым, собралась уходить.
Арсений хотел проводить ее, но она воспротивилась. Даже Шилов остался с учениками, увлеченный их «добычей».

Лишь через несколько дней Арсений появился у Ланских. Его приветливо встретила бабушка Вилены, Софья Николаевна, бывшая актриса, очень гордившаяся, что в ее роду была знаменитая артистка Иловина. Как и она, Софья Николаевна не осталась на сцене играть старух, следила за собой; была подтянута и стройна, всякий раз радуясь, когда ее со спины принимали за молодую.
– Вот остаток твоего звездного богатыря, – объявила она Вилене, вводя к ней гостя.
– Останься, бабуля, – попросила Вилена. – Я сейчас позову всех.
– Аншлаг! – улыбнулась бабушка. – У нее для вас сюрприз.
Арсений поднял брови.
Вилена не ахала по поводу его изможденного вида и не объясняла своего замысла. Она вышла из комнаты.
– Что это вы так загримировались под голодающего тысячелетней давности? – продолжала шутить Софья Николаевна. – Или для полета ваш вес слишком велик?
– Признали так в свое время. Когда просился в космонавты. Как радиоастронома теперь терпят. Похудеть есть отчего.
– Да уж знаю. Вилена проболталась.
– Секрета нет. Напротив. Чтобы разгадать смысл звучания, его всем надо знать.
Вошла Вилена с отцом, матерью и Авеноль.
Юлий Сергеевич Ланской, профессор математики и руководитель Кибернетического центра, брил голову, ростом был ниже Вилены, мелкими чертами лица удивительно походил на дочь.
Мать Вилены, Анна Андреевна, казалась большой и рыхлой. Но головка у нее была словно от другой прелестной женщины. Младшая дочь, Авеноль, лицом похожая на мать, казалась по сравнению с ней тростинкой.
Девочка обрадовалась Арсению.
Вилена усадила всех и села за рояль.
Арсений подумал, что будет показано что-нибудь подготовленное к музыкальному конкурсу.
Вилена заиграла.
Арсению трудно было даже представить себе, каких титанических трудов и вдохновения стоила Вилене ее фантазия на «музыку небесных сфер», которую он принял на глобальной антенне и теперь узнал.
Конечно, на рояле было невозможно воспроизвести услышанное в «лаборатории тишины», но Вилена стремилась лишь передать свое настроение, вызванное чуждыми людям звуками. И это удалось ей.
Арсений удивленно смотрел на Вилену, словно видел ее с какой-то новой стороны.
– Ты играла просто чудесно, – вытирая платочком глаза, сказала Анна Андреевна.
– Не знаю, – глядя в пол, сказал Арсений. – Лингвисты, кибернетические машины, уловят ли они в чужой музыке то, что передано на земном инструменте?
Восторженная Авеноль расцеловала сестру.
– Во всяком случае, это любопытно, – сказал профессор Ланской. – Ко мне уже обращался профессор Шилов с просьбой подумать о методах перевода. – И пошутил: – Признаться, я не предвидел, что мне придется расшифровывать игру собственной дочери.
– Не совсем так, – педантично поправил его Арсений. – Игра – восприятие эмоциональное. Требуется – логическое. Порывался прийти к вам в Кибернетический центр. Неудобно заставлять вас еще и дома…
Юлий Сергеевич рассмеялся:
– Можно подумать, что вы о делах вспоминаете только на работе!
– Не знаю, не знаю, – вмешалась бабушка. – В наше время, конечно, тоже спорили о чужепланетных мирах, но… я только «баба» и всю жизнь играла «баб», показывала их любовь, ненависть, горе. Ваших «соловьистых разумян» сыграть не берусь.
– Бабушка, а если бы надо было показать на сцене, как кружат голову разумному головоногому осьминогу? – озорно спросила Авеноль.
– Молчи ты, стрекозунья! – отмахнулась бабушка. – В древности до шестнадцати лет рассуждать не полагалось.
– А я слушала Вилену и представляла себе любовные песни осьминогов.
Уходя, Ратов шепнул Вилене:
– Спасибо… – и добавил, смущаясь: – родная.
Вилена доверчиво взглянула на него, а потом долго, не прикрывая входную дверь, смотрела ему вслед. Она подозревала, что у Арсения это слово было самым ласковым.

На следующий день Арсения в Кибернетическом центре профессор Ланской познакомил с лингвистом Каспаряном, которому поручалось исследование записи.
Это был маленький, поразительно черный человек с синими после бритья щеками и тонкими подбритыми усиками.
Вместе с Ланским они внимательно прослушали запись, посмотрели ее на осциллограмме, наблюдая, как световой зайчик выписывал загадочные ломаные кривые. Потом снова слушали, качали головами и опять переходили на осциллограф.
– Сомневаюсь, – резюмировал первое впечатление Каспарян.
– Почему? – спросил Арсений.
– Почему, почему! – сверкнул Каспарян жгучими глазами. – Да потому, что не оказалось здесь ничего, что ждали в инопланетных сигналах: ни простого ряда чисел, ни теоремы Пифагора.
– Не считают нас за дураков, – усмехнулся Арсений.
Каспарян пронизывающе уставился на него из-под сросшихся бровей:
– Недурной вывод. А еще?
– Рассчитывали, что сигнал примут только на приемных устройствах, вынесенных в космос.
Каспарян наклонил набок черную лохматую голову:
– Избирательный адрес? Так, скажешь? Арсений кивнул.
– Это уже в некоторой степени определяет подход к расшифровке.
– Удастся? – спросил Арсений. Ответил Ланской:
– В принципе здесь ничего невозможного нет. Познакомьтесь поближе с Генрихом. Это – сомнение во всем… и цифры.
Каспарян, неторопливо идя впереди, повел Арсения к себе в маленькую комнатку;
– Я знаю пятьдесят восемь земных языков. Даже с нашей точки зрения передача информации с помощью интонаций не нова. Есть языки, где понижение и повышение голоса имеет смысловое значение.
Арсений указал на принесенную запись:
– Целая симфония.
– Согласен. Лингвистическая симфония. Тем ценнее. Но и тем сомнительнее.
– Услышал в первый раз – испугался, – признался Арсений. – Не понять. Волнует, жжет внутри, а что – неизвестно.
– Это уже немало. Слушай, Арсен. Прости, в деловых разговорах предпочитаю простоту. Современная кибернетическая машина – десятки миллионов попыток в секунду. – И он, склонясь над столом, стал сыпать цифрами. Потом поднял лохматую голову с горящими глазами и возвестил: – В течение года каждый символ можно попробовать больше раз, чем светит звезд на небе. В шахматы играешь?
– Немного.
– Кибернетические машины тоже играют. Прекрасный метод проверки программирования! Машине, казалось бы, перед каждым ходом надо перебирать все возможные ответы, но она рассматривает только логические, резонные. В твоем случае надо перебрать возможные, но не бессмысленные значения символа. Как в шахматной игре. Только посложнее. Вот почему шахматная игра – хорошая модель. Но там всего несколько часов игры. Это главное затруднение. А для тебя… Год подождешь?
– Подожду.

Целый год, пока Арсений участвовал в расшифровке, Вилена терпеливо ждала его – чтобы он пришел к ней по-настоящему, не при людях, и признался в любви не одним только словом «родная », а как-то по-другому, еще ласковее… яснее.
Арсений забегал к Вилене, но всегда ненадолго – спешил если не к Каспаряну, так на дежурство в космосе.
Эти короткие свидания создавали загадочность в отношениях между Арсением и Виленой.
Он стал еще скупее на слова, а она – крепко сжимала губы…

Глава третья. Парадокс времени

Арсений избегал Вилену потому, что мечтал лететь на звездолете. А это означало разлуку практически навсегда, если не хуже. Согласно парадоксу времени теории относительности, он бы вернулся из рейса прежним, еще молодым, но Вилена стала бы уже глубокой старухой. Имел ли он право сделать любимую девушку столь несчастной? И он сдерживал себя.
Костя Званцев считался глубоким психологом и прекрасно понимал поведение друга. Однажды в свободную минуту, когда они вместе находились в космосе, он сказал, стоя с ним рядом перед пультом глобальной радиоантенны:
– Что там парадокс времени Эйнштейна! Проверка его экспериментальным рейсом звездолета! Стрекотанье! Ты – живой биопарадокс современности.
– Почему?
– Влюблен в Вилену, а страдаешь оттого, что и она тебя любит.
– Надо бы кончить с ней. Разом! – вздохнул Арсений.
– Микродушие?
– Верно. Говорить могу. Сделать – нет.
– Средневековый обет безбрачия на новый лад?
– Хуже. Думаешь, почему я рядом с тобой?
– Дабы благолепием скрасить мое существование.
– Сейчас скрашу! – угрожающе произнес Арсений.
– Э-э! У тебя преимущество в весе. Даже в условиях невесомости. Масса, как мера инерции, неизменна. – И Костя на всякий случай, оторвавшись магнитными подошвами от пола, взлетел к сферическому потолку, который можно было отличить только потому, что он находился над креслами наблюдателей.
– Ладно, – примительно буркнул Арсений.
– Тайна древней исповеди, – шептал с потолка Костя. – Хочешь, признаюсь тебе, как на доисторической дыбе, во всех твоих чувствах. Взамен рыцарских гарантий с твоей стороны.
– Выкладывай.
Костя, хватаясь за скобы, перебрался по стенке до кресла и устроился рядом с Арсением. Несмотря на необычную обстановку, он не мог не дурачиться.
Но вдруг он настроился на серьезный лад:
– Думаешь, мне неизвестно, почему ты выдумал глобальную антенну? Вещаю: дабы не только услышать голос отца, но и заменить его самого.
– Как так? – Арсений сделал вид, что не понял Костю.
– Кто должен был стать руководителем экспедиции на экспериментальном звездолете? Кто? Роман Ратов!
– Не привелось ему, – вздохнул Арсений.
– И тебе не привелось полететь вместе с ним. Излишний вес тебя спас.
– Допустим.
– Но ты святотатственно упрям. Глобальная антенна тебе нужна, чтобы услышать голос внеземной цивилизации, определить местонахождение населенной планеты, что мы с тобой сейчас и сделали. Расстояние двадцать три световых года! Для звездолета достижимо. Планета может стать целью звездного путешествия. И в нем примет участие Ратов. Если не Роман, то Арсений. Так? Верно? – Костя заглянул в глаза Арсению.
– И что?
Арсений насупился. – А то, что ты мучаешься любовью! И звезды тебе мешают. А в древности, в доброе старое время, они покровительствовали влюбленным. Небось выбирать приходится? Между Виленой и звездным рейсом? Так?
– Между Землей и Звездой.
– Выберешь Звезду – и не будет тебе прощения у многих женщин на Земле. Но я не женщина, я пойму твой «бульдозерный парадокс».
Костя знал своего друга. Арсений стремился к поставленной цели – полететь к звездам, шел к этому не отклоняясь, уверенно и неотступно, подобно бульдозеру, стародавней строительной машине, сдвигавшей все на своем пути. Никакие препятствия не смутили бы Арсения… если бы не Вилена!
Сейчас Арсению требовалось победить самого себя. Отказаться от участия в звездном рейсе для него означало предать и свою мечту, и память отца.
Не раз вспоминались Ратову долгие беседы с отцом, который держал сына в курсе начатой борьбы за звездолет. Главным противником Ратова был видный конструктор и ученый Вольдемар Павлович Архис.
Основным возражением скептиков было то, что звездолет вместе с необходимым для разгона и торможения топливом будет весить непомерно много и его не поднять с Земли.
Сторонники звездного рейса шли на то, чтобы строить рейсовый корабль в космосе на орбите искусственного спутника Земли. Однако даже при невесомости разгон инерционной массы корабля казался невозможным – так велика она была.
Тогда Виев, близкий друг Романа Ратова, предложил засылать горючее в космос заблаговременно в танкерах-звездолетах. График запуска их строить с учетом вращения Солнечной системы вместе со своей Галактикой вокруг ее ядра и больших ускорений разгона, чем допустимо для людей.
Автоматические астронавигационные устройства, прообраз которых когда-то на их орбиты вывел первые искусственные спутники Марса, расположат танкеры-заправщики, летящие каждый со все большей скоростью, на трассе рейсового корабля. Он будет последовательно догонять их, этих «заброшенных в космос бензозаправщиков», и забирать из них горючее.
Для заправки корабля на обратном пути танкеры требовалось послать в нужное время по удлиненным «кометным» орбитам, чтобы при возвращении к Солнцу их направление движения и скорость были точно такими же, как и у рейсового корабля, и перегрузка топлива была бы возможной.
Неудача с кораблем Ратова тяжело отразилась на Вольдемаре Павловиче Архиое. Он, конструктор этого корабля, не захотел уклониться от ответственности за несчастье и, уступив по своей воле пост Главного конструктора Виеву, перестал сопротивляться сооружению «звездолета с заправщиками».
С этого времени началась деятельная подготовка к звездному рейсу. Сооружались космические танкеры. Звездолет сначала собирался на Земле, потом, вновь разобранный, по частям доставлялся в космос, где опять монтировался в состоянии невесомости.
Десятки тысяч людей претендовали на участие в звездном рейсе, а мест было всего шесть. И все же Арсений Ратов упорно готовил себя к полету. Надежда, что его возьмут на звездолет, укрепилась, когда Петр Иванович Туча, руководивший подготовкой этой экспедиции, предупредил его, что Арсения в память отца и в признание собственных заслуг, как открывателя внеземной цивилизации, несомненно, включат в звездный экипаж.
Первоначально звездолет предназначался только для проверки парадокса времени теории относительности. Будут ли часы на звездолете идти медленнее, чем на Земле? Шесть добровольцев, вернувшись на Землю, рисковали застать на ней уже грядущее поколение. Звездолетчики таким образом лишались прошлого, друзей, знакомых, всего привычного и близкого, но могли увидеть своими глазами будущее.
Арсений готовил себя к этому. Но Вилена путала ему все мысли и желания. Бывали минуты, когда он не знал, как поступит. Однако мужественность, сознание долга и страсть исследователя брали в нем верх над любовью к Вилене. Но тогда надо было рассчитывать на разлуку и с современниками и с Виленой. Вот почему он не позволял себе заговорить с ней о своем чувстве, на которое, как он считал, не имеет права.
Однако все было не так просто. Он сам искушал себя тем, что сигнал со звезд пока еще не был признан разумным. Следовательно, пока он мог не лишать себя общества Вилены. И он встречался с ней, но нечасто, никогда не позволял себе оставаться с ней наедине. И эта аскетическая сдержанность еще больше разжигала Арсения, а Вилена недоумевала.

Прошел год, назначенный Каспаряном для расшифровки «музыки небесных сфер». Было бесспорно установлено, что голос звезд – это послание инопланетян.
У звездолета, помимо проверки теории относительности, появлялась реальная цель. Теперь было куда лететь!
Вилена, увлеченная открытием века, не подозревала, как оно трагически скажется на ее собственной судьбе.
Со дня первого полета в космос – полета Юрия Гагарина – мир не знал еще такой сенсации. Видео- и радиопередачи прерывались на полуслове. Газеты перевёрстывались заново. Крупнейшие ученые выступали с комментариями.
Мы не одни в космосе! 
Внеземная цивилизация сообщает основные законы мироздания! 
Первым из них оказался «Великий закон повторения и многообразия », которому подчинялись все живые и неживые формы материи.
Астрономы восприняли его с сомнением, а биологи, напротив, видели в нем главную закономерность всеобщего развития.
Английский биофизик сэр Ричард Райт сказал с экрана:
– Природа упорядочена. Это надо понять. Давно известно, что живые клетки организмов как бы «штампуются по чертежу». Из атомов, из химических элементов, всюду одинаковых, состоит вся неживая природа. Наши астрономы не должны удивляться, что закон повторяемости может проявиться в космосе: звезды определенного класса, как клетки или атомы, вместе с планетами как бы «штампуются» по единому космическому чертежу. «Штампуются» в процессе развития звезды суммой всех магнитных и гравитационных сил Вселенной. Потому мы и не одиноки в космосе.
Но особенно заинтересованы были люди частью послания, говорившей о самих братьях по разуму. Не было человека на Земле, который не слышал бы о двух группах инопланетян и о том, что «удел и назначение одной группы – труд, знание, созидание, а другой – высшее счастье, полеты, наслаждение, блаженство ».
Многие сомневались в точности перевода, большинство ломало себе голову над объяснением странной структуры инопланетного общества, выдвигая различные гипотезы: и о существовании там строя угнетения, до конца изжитого на Земле, или религиозных догм, сходных с когда-то бытовавшими на нашей планете. Тогда люди верили, что есть загробная жизнь, райское блаженство, идущее на смену труду и лишениям бренной жизни.
И уж совсем неожиданно истолковал послание инопланетян молодой астробиолог Анатолий Кузнецов. Он предположил, что речь идет не об отдельных группах внеземных разумян, угнетающих одна другую, а об одних и тех же животных. Они лишь проходят разные формы существования, подобно насекомым, у которых личинки так отличаются от взрослых особей.
– Может быть, – рассуждал он, – инопланетные существа личиночной стадии развития столь разумны, что, накапливая опыт, умножая и применяя знания, создали цивилизацию, а в последующем, «постэмбриональном», превращении служат только продолжению рода. И тогда летают, наслаждаются любовью, блаженствуют.
Многие яростно отвергали этот бред, другие считали его милой шуткой или пародией на научную гипотезу. Посмеивались, что «инопланетяне сначала как следует поработают на личиночной стадии, а уже потом влюбляются».

Арсению привелось услышать Анатолия Кузнецова в звездном городке в решающий для них обоих день.
– Метаморфозы – превращения присущи не только насекомым, – убежденно говорил Анатолий Кузнецов. – Во время своего развития каждое существо изменяется, повторяя при этом историю своего вида. Даже человеческий зародыш первоначально имеет жабры, как его рыбоподобные предки. Но он проходит превращения еще до рождения. Однако есть животные, и даже подозрительно похожие чем-то на «гомо сапиенса», которые подвержены превращению уже после рождения.
– Когда не хватает аргументов, обычно обращаются к лягушкам, – с улыбкой подсказал бывший Главный конструктор, ныне звездный инспектор, Вольдемар Павлович Архис. Был он человеком острым и насмешливым и обладал, по словам Кости Званцева, не только тонкими губами и светлой лысиной, но и тонким светлым умом.
– Хотя бы, – провел огромной ручищей по нежным вьющимся волосам Кузнецов и убежденно продолжил: – Да! Из лягушачьих икринок появляются рыбоподобные головастики с хвостом, плавниками, жабрами. В отличие от человеческого зародыша они ведут вполне самостоятельное и приспособленное существование. Даже «мыслят» во время охоты – рассчитывают, координируют свои действия, по крайней мере, в тех пределах, которые присущи животным. И уже только потом у них отпадают хвосты, отрастают четыре конечности, жабры исчезают и заменяются легкими, и эти новые существа уже отдаленно начинают напоминать человека, плывущего стилем «ля брас». Но вспомним аксолотля, который водится в Мексиканском заливе. Как известно, он достигает своего высшего развития, умело охотится, проявляя тем зачатки «разума» (если мы не станем предвзято подменять его инстинктом). И, что очень важно, аксолотль способен передавать свои навыки (если хотите, «инстинкты») потомству, порождая таких же аксолотлей, но… он может превращаться и в саламандру.
– Амблистому, – подсказал со своего места внимательно слушавший астробиолога Петр Иванович Туча.
– Да, во взрослую саламандру, совсем на аксолотля непохожую.
– Еще немного – и будет помянут пресловутый Шейхцер и даже Карел Чапек, – ехидным тенорком заметил Архис.
Молодой, но грузный биолог тряхнул кудрями, словно принимая вызов:
– Что ж, можно вспомнить, что в конце семнадцатого века известный ученый Шейхцер обнаружил в пресноводных известняках Баденского озера окаменелый скелет доисторического четырехлетнего ребенка. И только в следующем веке знаменитый Кювье доказал, что этот «хоми делювии тестис » не человек, а гигантская саламандра.
– Великолепно! – воскликнул звездный инспектор. – «Война с саламандрами» Чапека в космическом варианте.
– Почему война? – серьезно спросил Каспарян, тоже оказавшийся здесь. – Высший разум гуманен. Перед войной никто не посылает противнику научной информации.
– Я в восторге! – продолжал Архис. – Итак, вся культура внеземной цивилизации приписывается мудрым личинкам. А тамошние бабочки летают в поисках: оплодотворения.
– Почему бабочки? Необязательно насекомые.
– Да, да! Простите. Тогда «летающие саламандры», – с прежней иронией продолжал Архис. – Во всяком случае, населенную планету, открытую радиоастрономом Ратовым, к которой мы намереваемся направить звездолет, стоит назвать «РЛ» по первым буквам слов «разумные личинки» – «Релой». Однако, оставляя в стороне остроумие, перед серьезным актом, ради которого мы здесь собрались, считаю долгом предупредить, что полет к Реле будет не экскурсией любознательных. Скорее всего звездолетчики встретятся там с уродливой формой общества, не изжившего угнетения, имеющего привилегированных бездельников. Рела может оказаться общественным антиподом Земли.
Присутствующие переглянулись.
– Пусть Рела, – согласился сидевший во главе, стола Виев. – Это ничем не хуже Скорпиона, в созвездии которого она находится. Что же касается гуманности, уродливости или угнетения, которое наши звездолетчики там встретят, то об этом будут судить те, кто заслушает их доклад после возвращения.
Тут Каспарян, сегодня не лохматый, а тщательно прилизанный, попросил Ратова напомнить всем о Реле – ее координаты и прочие данные о полете.
Арсений поднялся для ответа, а Костя шепнул ему:
– Он что? Думаешь, он не знает?
– Рела так Рела, – не слушая Костю, заговорил Ратов. – Планета находится близ сорок седьмой звезды в созвездии Скорпиона. Расстояние – около двадцати трех световых лет. Если ускорение земное, разгон – год, торможение тоже. Полет с субсветовой скоростью – четыре месяца. Пребывание на планете не дольше. Рейс займет пять лет по часам звездолета. Новых сигналов глобальной радиоантенной не принято. У меня все, – с присущей ему лаконичностью закончил он и сел.
– Радиоастроном сразу проявил себя и звездонавигатором, – сказал Виев. – Мы проверили его подсчеты. Очевидно, реален непосредственный контакт с инопланетянами, какими бы они ни оказались. Попросим лингвиста и кибернетика Каспаряна сказать о возможной форме такого контакта.
Поднялся Каспарян:
– Как меня доставят к ним, не берусь судить. Но из слов Ратова можно представить эту процедуру. А если доставят, то побеседовать с ними удастся. На основе найденного кода расшифровки можно построить портативную кибернетическую машину-переводчика для общения с разумянами.
– Вы отдаете себе отчет в том, что такое двадцать три световых года? – строго спросил Архис.
– Теория относительности? Так скажете? – очень вежливо обратился Каспарян к Архису. – Прекрасно понимаю. Двадцать три года расстояния – это и есть двадцать три года земного времени на протяжении полета корабля. Туда – обратно, немножко там. Вот и пятьдесят земных лет. Правильно?
– Вполне, – согласился Архис. – Однако и через пятьдесят лет неведомым разумянам отнюдь не надо давать обратного земного адреса.
– Его не так трудно определить, – заметил Туча. – Не так много уж звезд типа Солнца с планетами на расстоянии двадцати-тридцати световых лет от Релы. Судя по всему, они там не дураки, сообразят.
– Лучше бы туда не лететь! – пробурчал Архис.
Виев встал и предложил перейти в актовый зал звездного городка.
Был вечер, садилось солнце, и его красноватые лучи мягко освещали полупустой зал с белыми колоннами, и он казался розовым.
Виев остановился под портретом основоположника современного общества и громко произнес:
– Слово космонавту Туче, другу ушедшего от нас Романа Ратова.
Медленной, тяжеловатой походкой поднялся на трибуну Петр Иванович Туча. Коренастый, с квадратными плечами, с крупными чертами лица, словно вырубленный из камня, он просто и твердо сказал, как в давние времена произносили клятву или воинскую присягу:
– На пороге эры звездных полетов буду счастлив отдать все свои знания, опыт, а если понадобится, то и жизнь, чтобы вместо Романа Ратова возглавить звездную экспедицию, если мне это будет поручено. Отдаю себе отчет, что, даже преодолев все опасности звездного рейса, в случае его полного успеха, я могу вернуться на Землю не через пять лет, которые протекут на корабле, а через пятьдесят земных, но этим докажу правильность парадокса времени теории относительности. Оставляя на Земле своих современников, друзей, родных и знакомых, клянусь с честью представить их среди наших потомков, передав им наше преклонение перед предками, завещавшими нам основы коммунистического общества и великие достижения науки и техники. Сделаю все возможное, чтобы перенять у инопланетян все полезное для земной науки, сохранив, если это понадобится, в тайне местоположение Земли в случае обнаружения на планете Рела агрессивного и несправедливого общества.
Следующим на трибуну поднялся Каспарян и, поразив всех феноменальной памятью, почти точно повторил то, что говорил Туча.
Костя, сидевший рядом с Арсением Ратовым, чувствовал, как тот напрягся, словно хотел взять штангу рекордного веса.
Виев пригласил на трибуну биолога Кузнецова. Тот тоже торжественно провозгласил готовность лететь на пятьдесят лет к чужой звезде во имя интересов родной Земли.
Виев не вызывал Арсения Ратова, он только посмотрел в его сторону. Костя было вскочил, но Арсений тяжелой рукой усадил его на место и поднялся сам:
– Готов на все, – кратко сказал он, взойдя на трибуну. Потом не спеша сошел с нее.
Теперь туда один за другим поднялись гости Москвы: нейтринный доктор-инженер Франсуа Лейе из Парижа и профессор Карл Шварц из Берлина, геолог, исследовавший сначала с помощью автоматов, а потом и побывав на Луне, ее кратеры.
Так же торжественно дали свое согласие и возможные дублеры намеченных членов звездного экипажа, а среди них и Костя.
Когда выходили из зала, солнце уже зашло и под потолком зажглась люстра. Костя, подтолкнув Арсения, с усмешкой шепнул:
– Грубая эта наука – арифметика. Никакой вежливости. Вернешься – тебе тридцать…
– А ей за семьдесят, – добавил Арсений.

Глава четвертая. Горе и радость

На серебристо-черном от звезд космическом небе можно было рассмотреть новую, сверкающую на солнце полосу. Это на многие километры протянулись заброшенные сюда ракетами части огромных труб и другие замысловатые предметы, которые, словно нехотя, медленно вращались вокруг собственных осей.
Крохотные серебристые фигурки в скафандрах с помощью ракетных движков шныряли между ними, подцепляли их и стаскивали вместе, чтобы соединить одна с другой детали гигантского звездолета.
Цепочкой вытянулись уже готовые к старту космические танкеры с горючим, которым будет в пути пополняться звездолет.
В космосе над просторами полускрытой облаками Земли готовился беспримерный рейс к другой звезде, в котором примут участие шесть избранников человечества.
А далеко внизу, под океаном облаков, жизнь шла своим чередом.

Вилена близко к сердцу приняла непонятное охлаждение к ней Арсения, но женская гордость и «мужская» воля позволили ей побороть себя и не отказаться от музыкального конкурса.
В концертном платье она показалась профессору Шилову особенно красивой – он зашел за кулисы, подбодрить ее перед вторым туром конкурса.
Вилена Ходила по коридору за сценой, прижав к подбородку сцепленные пальцы, и сердитым шепотом повторяла слова из записки Арсения, словно хотела заучить их наизусть:
– «Очень занят. Желаю успеха. Вряд ли вырвусь к экрану. Арсений…»
«Вот как? – подумала она. – Вряд ли вырвусь к экрану…» – И что-то сдавило у нее горло.
Да, она была не просто обижена – больно уязвлена!
Ну, хорошо, они перестали видеться, как бывало во время работы Арсения на глобальной радиоантенне. Сейчас он занят чем-то другим. Но разве по-человечески нельзя быть чуть внимательнее? И она с горечью повторяла вслух:
– Вряд ли вырвусь к экрану!..
Волнение Вилены перед концертом показалось Шилову естественным. Он даже вздохнул: «Как все-таки тяжела всякая система соревнований! Впрочем, устранение основных социальных конфликтов сделало соревнование во всех проявлениях жизни, будь то наука или производство, искусство или спорт, основным стимулом движения вперед». И, довольный своим «открытием», он снова вздохнул.
Анна Андреевна, оказавшаяся здесь с Авеноль, увидев его, обрадовалась:
– Наконец-то вы опять нас вспомнили, Игнатий Семенович! Нашей бедняжечке так нужна сейчас поддержка, сильная рука…
Авеноль, тоненькая, но упругая, решительно встала перед Шиловым:
– Сейчас нельзя. Она – в музыке.
И Шилов не решился подойти к Вилене.
А та, не оглядываясь, смотрела в окно и крепче натягивала перчатку, которая должна была сохранить перед выходом на сцену тепло ее руки.
Публика в концертном зале тоже не догадывалась о состоянии молодой пианистки в длинном платье, прошедшей к роялю,?уть замедляя шаг.
Шилов, сидя в первых рядах партера, старался поймать взгляд Вилены, когда она кланялась перед тем, как сесть за инструмент, но она даже не посмотрела в его сторону. Ему стало досадно.
Потом Вилена заиграла.
Шилов припомнил из истории литературы, что даже сам Лев Николаевич Толстой плакал, слушая сонату Бетховена. Шилов не плакал, но ему все-таки стало жалко самого себя.
Того, что Вилена выражала в музыке, нельзя было добиться никаким умением – настроение позволило ей перешагнуть через мастерство и просто чувствовать вслух.
Наконец Вилена встала, бессильно опустив руки. Ее всегда подтянутая фигура казалась расслабленной. Зал некоторое время молчал.
И только когда она нетвердыми шагами отошла от рояля, раздались сначала редкие, а потом всеобщие аплодисменты.

Арсений все же слушал Вилену по видео: в «лаборатории тишины», где они вместе узнали «голос звезд», были для этого идеальные условия. Его заворожили ее выразительные пальцы и отрешенное, светящееся внутренним светом лицо. Арсений смотрел на Вилену и прощался со своим счастьем, которого не познал, со своей жизнью среди современников, со всем тем, от чего без колебания отказался во имя долга и неукротимой страсти исследователя.
Игра Вилены потрясла его. Может быть, другого человека она заставила бы усомниться в выбранном пути, но только не Арсения. Он один из всех, слушавших Вилену, понимал, что настроение, переданное ее игрой, вызвано горечью и страданием, в которых, повинен он, Арсений! Только он!
Но лучше так, чем обнадежить ее и причинить ей еще большие страдания!
Другие слушатели не подозревали всего этого. Но они воспринимали чувства артистки, которые она сумела передать.
На экране хорошо было видно, как Вилену окружили, поздравляли, тянулись к ней. А она настороженно смотрела вокруг. Единственная из всех, она не знала, как сыграла…

Жюри высоко оценило игру Вилены, и она прошла на третий, заключительный тур конкурса.
Шилов, знавший о включении Арсения в звездный экипаж, уходил с концерта с твердым намерением в ближайшие дни открыть Вилене глаза на Ратова. Уж профессор-то Шилов совсем иной! На концерт Вилены примчался бы даже из зарубежной научной командировки, ценя ее недюжинный талант! Истинная женщина всегда ответит мужчине тем же! Вообще, профессор хоть и почтенен, но не так уж стар! Соединись они с Виленой, он сохранил бы над нею преимущество – свое глубокое понимание музыки наряду с ее полным неведением научных основ. Можно добиться (с известным тактом!) ее бездумного преклонения перед его наукой, а значит, перед ним.
Так Шилов заранее «планировал» отношения будущих супругов. Теперь дело было лишь за решающим объяснением.
Он слышал, что Вилена перед выступлениями не садится за инструмент, предпочитая отвлечься, отправиться в театр, на стадион, на прогулку в лес. И с помощью Анны Андреевны Шилов так подстроил, что Вилена сама пожелала провести день перед третьим туром на природе, на воде. А Шилов в молодости был страстным яхтсменом.
Вилена колебалась, согласиться ли ей. Но мать и бабушка обе советовали. Да и Арсения не было…

Старинная, романтическая яхта беззвучно скользила вдоль берега. Круглое озеро, прикрытое тонким туманом, поблескивало. Шилов настоял приехать сюда рано, уверяя, что нет ничего на свете прекраснее утра.
И в самом деле, что может быть прекраснее утра! В особенности если оно безоблачно или облака на нем наливаются первым светом еще раньше, чем взойдет солнце! Какой-то мудрец сказал, что «женившийся рано не пожалеет об этом, как и рано вставший». Конечно, эти слова мудреца мало подходили к Шилову, да и к Вилене тоже, но о том, что встали нынче рано, никто из них не пожалел.
Вилену заворожило утро. Когда они ехали к воде, было еще совсем темно, вернее, серо. А с берега можно было смотреть поверх зубчатого контура леса на небо. Оно тоже еще было серым. Но, к счастью, не совсем безоблачным. Белые, очень высокие облака первые заметили солнце. Они загорелись кромками, словно жар у них шел изнутри и стремился вырваться наружу. Потом от кромок оранжевый накал пошел дальше, охватывая всю обращенную на восток часть облака. Оно стало как бы двуцветным. Оранжевым с одной стороны и серым – с другой. И только много позже краски рассвета стали расплываться по небу над лесом. От этого лес, еще темный, стал казаться монолитной стеной. А потом над ним всплыл край раскаленного, но пока еще не слепящего солнца. И тут откуда ни возьмись появилась тучка, которая стала бороться с поднимающимся светилом, окутывала его тьмой ночи, но, бессильная, старалась хоть перерезать пополам. И это удалось тучке. Тогда в небо стали подниматься два разлученных светила. Солнце показалось Вилене перепоясанным. Но поясок из тучки не выдержал, распался надвое, и обе части светила соединились.
Вилена, почему-то глядя на эту картину утра, думала об Арсении. Соединятся ли они так когда-нибудь?
Шилов возился с яхтой все время, пока Вилена любовалась рассветом.
Они поплыли.
Вода у самого берега под корягами была такая чистая, что в ней виднелись серебристые рыбки. Чуть шевелили хвостиками и сонно стояли на месте. Казалось, будто они висят среди опрокинутых берез.
Скоро туман исчез. Появились другие яхты. Их паруса, порой клонящиеся к самой воде, вместе с отражениями издали напоминали белых птиц со сложенными и расправленными крыльями.
Вилена думала все о своем: почему Арсений даже не поздравил ее с победой на втором туре? Что же произошло между ними? Казалось, все скоро решится; едва только он признается, а теперь-…
Ветер почти совсем стих. Шилов, извинившись перёд Виленой, – попросил ее нагнуться, чтобы можно было перебросить парус на другую сторону. Парус перебросили, но он все равно висел, не хотел надуваться. Яхта замерла на месте.
Вилена опустила руку за борт, потом вынула ее и стала рассматривать стекавшие с пальцев капли. Падая, они рождали в воде разбегавшиеся кружочки, пересекавшиеся замысловатой вязью. Вот если бы прочесть ее? Может быть, она бы сказала ей…
Шилов откашлялся:
– Я не должен был бы касаться музыки, но вынужден нарушить данный самому себе обет.
– Отчего же? – рассеянно отозвалась Вилена. – Музыка не перестала существовать для меня.
– Помните слова давнего корифея, Танеева, о Девятой симфонии Бетховена для инопланетян?
– Еще бы!
– Давно ли мы с вами только слушали голос неведомых, а теперь непосредственный контакт с ними – это уже не предположительное событие.
– Думаете, к нам в самом деле могут прилететь? Я что-то читала: след на камне в пустыне Гоби миллионолетней давности, простреленные черепа неандертальца и бизона, найденные в Африке и Якутии. Неужели бывали у нас инопланетяне и еще могут побывать?
– Скорее дело за нами. Мы полетим к ним первыми.
– Как? На ту самую Релу, о которой столько говорят?
– Да. Экипаж звездолета уже намечен. Шесть представителей современного человечества добровольно отказываются от нашего времени, от нас с вами, от всех своих родных и знакомых ради того, чтобы увидеться с обитателями странного мира, где «одни работают и созидают», а Другие «летают и наслаждаются».
– Это, наверное, захватывающе интересно: если там другая культура, какие у них мысли, какие идеи? Может быть, недоступные нашему разуму? Вдруг мы только жалкие пигмеи-по сравнению с ними? А может быть, они тоже сыграют нашим разведчика Девятую, симфонию своего Бетховена?
– Их «симфонию» мы уже слышали. Кибернетики сделали ее, как могли, ясной. И все-таки «великие мысли» не вполне понятны. Но, надо думать, наши посланцы, а в их числе и один наш общий знакомый, там, на месте поймут все: добро и зло Вселенной.
– Кого вы имеете в виду?
– Арсения Ратова. Разве он не признался вам, что намечен в состав звездного экипажа? Я горжусь своим учеником. Надо думать, все-таки он не откажется..
Вилена пристально посмотрела на Шилова, как умела это делать, и облегченно вздохнула.
Шилов ждал вспышки, но никак не этого, и потому поспешил добавить, понизив голос:
– Верьте, я не мог бы так легко отказаться от всего земного, от того, с чем связаны все мои земные надежды на счастье…
Вилена принялась разглядывать косое крыло далекого паруса и загадочно улыбалась.
– Так вот в чем отгадка! – вслух сказала она.
– О какой загадке вы говорите? – обиженно поинтересовался Игнатий Семенович.
– Нет, нет, ничего, – словно очнулась Вилена. – Вам помочь с парусом? Кажется, подул ветерок.
Шилов умело поднял парус – он затрепетал, и яхта двинулась.
Шилов пытался о чем-то говорить с Виленой, занимать ее, перечислял следы пришельцев из космоса, возможно, когда-то посетивших Землю, но Вилену это не заинтересовало. Тогда профессор заговорил о людях.
– Я часто задумываюсь над сущностью людей нашего времени, – глубокомысленно изрек он. – В мире произошли огромные изменения. Давно нет больше угнетения, социальной несправедливости, но в личной жизни несправедливость, увы, сохраняется. Пока что люди страдают так же глубоко, как и во времена египетских фараонов, то есть при рабстве, при эксплуатации одного человека другим.
– Надеюсь, человечество скоро изживет и личные страдания? – не без иронии спросила Вилена.
– Разумеется. Но я все-таки пока не могу себе представить такого, поступка нынешнего человека, который – был бы недоступен человеку, прежнего, времени.
– Не знаю. Никогда не думала об этом. Может быть, и я такая, как и все мои прабабки, – чему-то своему, только ей известному, улыбнулась Вилена. – Разве вот на Реле…
– И вы такая же, – заверил Шилов. – Есть могучий фактор. Время! Световые годы! Нет ничего, что времени сильней! Время разлучает наш мир с первыми звездолетчиками. Не знаю, с кем повстречаются они на Реле, но с нами они уже не повстречаются.
– То есть как?
– Школьная истина! Парадокс времени. Они вернутся на Землю, став старше лет на пять, но нас с вами здесь уже не будет. Или мы станем глубокими стариками, глухими, шамкающими…
Вилена промолчала, крепко сжав губы. Шилов провожал ее домой, разговаривая о всяких пустяках.
На пороге своего дома Вилена поблагодарила его «за все, за все» и улыбнулась.
Эта улыбка вселила в Шилова надежду.
Во время прогулки Шилов ни о чем не спросил Вилену, но почему-то ждал, что получит ответ на свой незаданный вопрос в музыке во время третьего тура соревнования. Ему казалось, что Вилена теперь поняла его, оценила и, отказавшись от отвергнувшего ее Арсения, играть будет для него одного, для Шилова.
Перед самым началом концерта он опять зашел за кулисы, снова говорил с Анной Андреевной и даже с появившейся здесь Софьей Николаевной, бабушкой Вилены, которая относилась к нему не очень приветливо. Он опять не подошел к Вилене – в натянутых перчатках, со странным выражением лица она стояла перед открытым окном и о чем-то думала.
Он мысленно пожелал ей успеха и, растроганный своей тактичностью, отправился в партер.
Удобно устроившись в кресле, он стал слушать игру музыкантов. Ждал, когда выйдет Вилена. Надеялся услышать то же, что играла она на втором туре. Это придавало ему уверенность, что он на пороге свершения всего им задуманного. Шилов готовился особенно остро воспринять ее настроение, мысленно считая Вилену своей женой. И он размечтался, воображая себя мужем, умным, тактичным, который какое-то приличное время позволит себе посочувствовать горю покинутой, холодно, расчетливо покинутой!.. Но потом…
Вилена неожиданно переменила репертуар, играла произведение современного композитора, переложенное ею самой для рояля.
К изумлению Шилова, музыка покинутой Вилены оказалась безудержно радостной, яркой и заразительной, как детский смех.
Вихрь звуков пронесся над рядами, разглаживая морщины на лицах слушателей, зажигая глаза, заставляя улыбаться.
Только Шилов был мрачен.
«Как странно! – почти возмутился мысленно Шилов. – Неужели ее чувства так мелки? Неужели она не понимает, чего я хочу? Она или празднует нашу общую с ней радость, или… артистизм заслоняет в ней искренность. Что же в таком случае ждет меня с ней впереди?»
Когда Вилена убрала с клавишей и опустила руки, в зале словно рухнул потолок. Люди вскочили и ринулись к эстраде. Шилов тоже встал. Он не мог не оценить блеск и мастерство исполнения артистки.
К ее ногам летели букеты цветов и записки. Ее просили сыграть еще, еще…
Дирижер взмахом руки поднял оркестрантов. Они стучали о пюпитры смычками и пальцами.
Шилову нужно было взять свой букет, оставленный в гардеробной. И он раздраженно протискивался через восторженную толпу.
Раскрасневшаяся, счастливая Вилена после многих вызовов вернулась за кулисы. Там ее ждал Шилов с цветами.
– Еще цветы? Так много? – рассеянно сказала она и улыбнулась, глядя мимо Шилова.

Арсений Ратов, слушавший ее по видео, этого, конечно, не видел. Но ее игра взволновала и обескуражила его. Ему показалось, что Вилена играла специально для него и передавала через музыку что-то важное… Так неужели этой искрометной радостью она хотела сказать, что он все-таки добился своего: она охладела к нему и он может спокойно улетать… Арсения покоробило, и он рассердился на себя.

Глава пятая. Право на счастье

Вилена наконец встретилась с Арсением. Назначили свидание на площадке напротив, многоэтажного здания университета, откуда открывался чудесный вид на излучину реки и город. За башнями более поздних зданий, словно в дымке времени, виднелись золоченые купола древних храмов.
Они пошли вниз сначала по аллее, потом сбежали по зеленой крутизне на полянку и едва не столкнулись с вереницей спортсменов-бегунов, участников кросса.
С лужайки была видна река. Вилена с Арсением сели и смотрели, как по ней скользили скоростные суда, почти отрываясь от воды.
Вилена покосилась на Арсения. Никто из них не начинал «главного разговора».
– Значит, ты все же слушал третий тур?
– Слушал. Тебя.
– И не удивился?
– Обрадовался.
– Вот как? – почти обиженно протянула Вилена. – Тебе не показалось, что я слишком радуюсь?
– Хотел этого.
– Ну знаешь! – возмущенно произнесла Вилена и сжала губы.
Арсений повел плечами. Вилена заглянула ему в лицо, объяснила:
– Узнав, что ты включен в экипаж звездолета, я просто поняла, почему ты избегаешь меня.
– Спасибо, что обрадовалась.
– Ты понятлив, как… штанга. Неужели неясно, почему я обрадовалась?
– Штанге не додуматься.
– Ну поняла я, что ты избегаешь меня, чтобы… чтобы я не страдала, не любила бы тебя.
– Видно, хитрить не умею.
– Не умеешь, – подтвердила Вилена.
– Хотел признаться.
– Да опоздал! Постой!. А в чем ты хотел признаться?
– Улетаю.
– Только-то!
Вилена стала срывать былинки и сплетать из них веночек. Она ждала, но Арсений молчал. Тогда она пошла напрямик:
– А в том, что любишь, не хотел признаться? Арсений опустил голову, смотрел на траву между колен.
– Или это неправда? – настаивала Вилена.
– Правда. Запретная, – тяжело вздохнул Арсений. Вилена вскочила на колени, снова стараясь заглянуть в лицо Арсению:
– Ну посмотри же на меня. Любовь никогда не может быть запретной! Нет! Пусть осталось у тебя полгода, год… Но они будут мои, наши… Мы поженимся.
Арсений испуганно отодвинулся. Вилена подумала, что ему не понравилась ее настойчивость, бесцеремонность, и она, краснея, произнесла:
– Это предрассудок, что о любви первым должен говорить мужчина! Если мне ждать твоего признания, то на это вся наша жизнь уйдет.
– Жизнь уйдет, если жениться и сразу расстаться, – горько сказал Арсений и решительно добавил: – Нет. Не бывать тому. Или ты не знаешь, Что такое парадокс времени?
– Бабушка сказала, что никакого парадокса времени нет, – нашлась Вилена, еще не понимая, что к чему. Потом вдруг угадала его затаенную мысль и стала горячо возражать: – Ты вернешься через столько лет, сколько проживешь в звездолете. Пять лет не так уж много. Меньше, чем прежде морячки ждали своих мужей из кругосветного плавания.
– Веришь бабушке? – с укором сказал Арсений.
Вилена немного лукавила. Со слов отца, да и со школьной скамьи она прекрасно знала, что такое теория относительности и парадокс времени. Поэтому, поняв истинную причину «охлаждения» к ней Арсения, она словно прозрела: Арсений показался ей благородным, героическим, и она для самой себя решила, что ради любви можно пожертвовать и остатком жизни.
С женской «нелогичностью» она сказала о парадоксе времени:
– Это не имеет значения, – и добавила: – Я от тебя все равно не отступлюсь.
– Я отступлюсь, – в свою очередь, твердо сказал Арсений.
– Почему? – нахмурилась Вилена.
– Не вернусь ведь в «ваше время»!
Он сказал в «ваше время», и это задело Вилену:
– Нет! Вернешься еще в наше время. Пусть я стану старухой. Не бойся, не приду тебя встречать на космодром. Но Вилена встретит. Совсем такая же, как я. Наша внучка. Не улыбайся. Ей будет столько же лет, сколько мне сейчас. И еще, конечно, тебя встретит ее отец, наш с тобой сын. У него будут седые виски. Думаешь, не пристало так говорить девушке? А я вот могу.
Арсений привлек к себе Вилену и посмотрел ей в лицо долгим ласковым взглядом. Он любовался Виленой и мысленно благодарил ее за все, что она сказала. Вилена зажмурилась, потянулась к нему, ожидая, что он ее поцелует. Но он встал и помог ей подняться.
Они молча пошли, держась за руки. Пошли в гору.
Всю дорогу Вилена думала, что Арсений уходит от нее навсегда.
Когда они прощались, Вилена вдруг спохватилась, что поступила дерзко, признавшись ему в любви первая.
– Ты прости меня за… ну, за прямоту… – виновато сказала она. – Понимаешь, я хотела… чтобы и ты… Если любишь… Ведь ты же признался все же, что это правда. Если любишь, то нечего рассчитывать, каково будет мне или тебе в будущем.
– Может быть, может быть, – пробормотал Арсений, стискивая руку Вилены. – Но… только мы с тобой больше не увидимся. Расчет не расчет. Но так лучше. Пусть все перегорит в нас.
Он посмотрел Вилене в зеленоватые влажные глаза и, не попрощавшись, побежал к электробусу.
Вилена, глядя вслед увозящей его машине, думала: «Вот неощутимыми нитями связаны моторы электробуса с кабелем высокой частоты, зарытым в мостовую на его маршруте». А не так ли связаны и они с Арсением? И она решила, что может овладеть Арсением только с помощью тех, кто разлучит ее с ним, – через руководителей звездного рейса.
«Надо добиться разрешения на наш брак!» – уже возле своего дома придумала она.

Вскоре Вилена отправилась в звездный городок. Считая Главного конструктора звездных кораблей человеком умным и чутким, она попросила его принять ее.
Иван Семенович Виев не знал, зачем пришла к нему дочь профессора Ланского, в Кибернетическом центре которого было расшифровано инопланетное послание, Он принял ее в своем огромном рабочем кабинете.
Коренастый, с сухим, аскетическим лицом, Виев поднялся из-за старомодного письменного стола, заваленного чертежами, и пошел ей навстречу.
Всматриваясь в него, Вилена почему-то подумала о древних индийских йогах, достигавших высшей степени владения собой.
– Рад познакомиться, – сказал Виев. – Слушал вашу игру по видео. Заставили не только поволноваться, но и подумать…
– О чем, Иван Семенович?
– О жизни.
– И я потому к вам пришла. Говорить о жизни.
– Ну раз пришли с тем же, – улыбнулся он, – присаживайтесь. Но я прежде всего познакомлю вас с нашей «Жизнью». Вот она, стоит на большом столе. Модель звездолета «Жизнь».
Вилена, еще войдя, сразу заметила это сооружение. Оно напоминало каток на длинной решетчатой рукоятке. Виев стал объяснять. Рукоятка оказалась совсем не рукояткой, а хвостовой фермой. На конце ее находится нейтринный двигатель, более перспективный, чем устаревший фотонный. Если в фотонном тяга возникала в результате слияния зеркальных частичек вещества и антивещества, то здесь в реакции участвовали так долго бывшие загадочными частички «нейтрино», пронизывающие все тела Вселенной. Ажурная ферма чем-то напоминала старинную Эйфелеву башню в Париже, но только неимоверно удлиненную. Она передавала усилия разгона на перпендикулярную ей ось звездолета, вокруг которой вращались два как бы маховых колеса со спицами. Они соединялись по ободам трубами, образуя центральный барабан звездолета. Он и казался «катком».
Иван Семенович, искоса глядя на гостью и думая о причине ее прихода, положил на «каток» руку и сказал:
– Размер его, как видите, неимоверен. Космические корабли прошлого по сравнению с ним вроде наперстков, что ли. И такой «межзвездный лайнер» всего лишь для шести человек. В эти цилиндрах, – он провел рукой по трубам, соединяющим ободы маховиков, – расположены служебные помещения. В спицах – лифты. При разгоне барабан неподвижен и пол в каждой трубе расположен со стороны покинутой Земли. Ускорение разгона придавит звездолетчиков к этому полу с силой, равной нормальной земной тяжести. Когда звездолет достигнет субсветовой скорости, барабан начнет сам вращаться, центробежная сила, действующая на пол каждой трубы, ориентированной теперь к центру маховика, опять же будет действовать как сила, равная земному притяжению. Ну а потом – годичное торможение с неподвижным барабаном. Пол труб тогда повернется так, чтобы звезда, цель полета, оказалась под ним. И звездолетчики воспримут силу торможения как привычную тяжесть на Земле.
– Как на Земле, – с горечью повторила Вилена. Виев уловил боль в интонации гостьи и внимательно посмотрел на нее.
– Да, как на Земле, – утверждающе повторил он. – Но без Земли. Вы правы.
– А на Земле у звездолетчиков останутся близкие, родные, любимые…
– Так вот что привело вас ко мне! – весело усмехнулся, поняв все, Виев.
– А если ваш звездолетчик любит земную девушку? Разве он лишен права на любовь? Как это жестоко, несправедливо! Даже в древности так не поступали. Цари и тираны не запрещали своим воинам жениться и иметь детей, даже когда отправляли солдат на верную смерть. Вам, конечно, легче отослать в будущее холостяков! Спокойнее. Не останется на Земле страдающих семей.
– Хотите сказать, какая похвальная формальная забота?
– Да, формальная, – разгорячилась Вилена. – Разве человек страдает, только когда он женат? А если он оставляет любимую, не женившись на ней? Тогда он не затоскует? Вот вы сами, вы же семейный?
– Да. И дети и внуки есть.
– Вот видите! А если бы вам пришлось лететь? Вы что? Развелись бы с женой? А с детьми как?
Виев улыбнулся. Его невозмутимое лицо помолодело:
– Насколько я понимаю, речь идет об Арсении Ратове?
– Откуда, вы знаете? – насторожилась Вилена.
Виев еще шире улыбнулся и стал похож уже не на индийского йога, а на давнего, хорошего знакомого:
– Дело в том, что из всех, отобранных звездолетчиков он единственный холостой.
Вилена задержала дыхание. Мгновение она стояла перед Виевым в нерешительности, потом бросилась к нему и расцеловала его в обе щеки, как отца, как деда, как самого близкого человека. Он ласково положил ей на плечо руку и сказал:
– Могу напомнить, что первые космонавты, рискуя всем в первых космических полетах, были семейными. Их ждали на Земле и родители, и жены, и дети.
– И я буду ждать! – сквозь прорвавшиеся слезы прошептала Вилена.
Он не снимал руки с ее плеча:
– Как же вы могли вообразить, хорошая вы моя, будто в наше время кто-то станет диктовать вашему Арсению свои условия?
– Значит, он сам! Потому что любит меня и хочет сберечь! Теперь-то я знаю, все поняла! – говорила Вилена, сияя от радости.
Виев мудрым взглядом наблюдал за ней, потом лукаво сказал:
– Все-таки вы поосторожнее с ним. Он нам еще нужен.
Главный конструктор проводил гостью на липовую аллею и пожелал ей на прощанье счастья.

Вилена сама не помнила, как домчалась до дому в турбобиле, который, к ее удаче, стоял у парка звездного городка и был свободен.
Всю дорогу из ее головы не выходило:
«Звездолет!.. Разгон с земным ускорением!.. Торможение!.. Но это потом! Сначала – я!»
«Я! Я! Я!» – торжествующе кричало все в ней.
В дом она влетела как на крыльях. Бросилась бабушке на шею. Бабушка вытирала ей слезы и говорила:
– С утра ждет тебя. Иди уж.
– Кто ждет? – не поняла Вилена, сразу став строгой.
– Кто же еще? Твой Арсений Романович, конечно.
Вилена удовлетворенно вздохнула.
«Ну вот! Оказывается, он сам пришел, а я… И все время сидел здесь. И ничего не знает!» – И Вилена решительно направилась в комнаты.
Маленькая Авеноль важно занимала гостя, сидевшего подле рояля. Она старалась изо всех сил и говорила за двоих, не смущаясь односложными ответами Арсения.
Увидев сестру, Авеноль шутливо сделала реверанс и со смехом убежала.
Родителей дома не было. Не вернулись с работы. Юлий Сергеевич, очевидно, находился все еще в своем Кибернетическом центре, Анна Андреевна – художница по внутреннему устройству квартир – где-нибудь увлеченно отстаивала свой прославленный вкус.
Арсений, поднявшись, стоял среди изысканно, с редким уменьем обставленной комнаты – огромный, неуклюжий, словно из другого мира, – и виновато смотрел на Вилену.
– Почему же ты все-таки пришел? – вскинув острый подбородок, с радостным вызовом спросила она. – Ведь не хотел видеться до самого отлета?
– Не смог, – опустив голову, сказал он.
– Ну вот, теперь не смог. А тогда?
– Хотел… уберечь.
– И что же?
– Косте первому признался.
– Косте? И в чем же?
Вилена, ликующая, счастливая, смотрела на Арсения, будто навсегда старалась запомнить каждую линию его громоздкой фигуры, склоненную голову, крупные черты лица, так похожие на мраморный памятник Вечному рейсу. Видя, что он что-то хочет сказать и не решается, она требовательно спросила:
– Так в чем же признался… хоть Косте?
– Что женюсь… перед самым отлетом, – через силу, даже побледнев лицом, выдавил из себя Арсений.
– И что же этот Костя? – звенящим, уже почти смеющимся голосом допрашивала Вилена.
– Предложил заменить… меня.
– На звездолете, надеюсь! – с шутливым возмущением воскликнула Вилена. – Что же ты ответил?
– В полете заменить сможет. Но вот сыном моего отца не станет. – И, помолчав, добавил: – Ратов должен лететь. Клятва была дана.
– И что же Костя? Понял он это?
– Еще как! Рассвирепел.
– Конечно, на меня? – игриво спросила Вилена, привлекая к себе Арсения.
Теперь рассмеялся и Арсений:
– Назвал тебя «приемной бабушкой». Грозился непременно прийти с клюкой смотреть, как мы встретимся: бабушка с мужем-внучком.
– Это меня не остановит, – весело тряхнула головой Вилена, потянулась губами к губам Арсения.
На этот раз она дождалась его поцелуя. И с удивлением она поняла, что Арсений совсем не такой сдержанный, как кажется.

Все кончилось просто. Молодые люди подчинились чувству, которое отодвинуло даже страх перед будущей разлукой. Они поженились. Причем сделали это так непринужденно, что никому и в голову не пришло увидеть в этом нечто особенное.
Правда, родители Вилены в первый миг были ошеломлены. Бабушка же, имея что-то на уме, радовалась. Сестренка Авеноль словно с ума сошла от счастья.
Вилена, обычно чуть сдержанная и даже строгая, радости своей не скрывала. Чтобы выразить свои чувства, она все чаще садилась за рояль и играла, играла…

Часть вторая
Сердце стынет

Окаменел огонь в камине.
Застыл стеной хрустальной дождь…
И. Болев. Старая сказка

Глава первая. В сверкающих брызгах

– Смотри, здесь даже сохранились еще деньги! «Вождь ирокезов» берет их за проезд! – показала Вилена Арсению на полицейского в трусиках и широкополой шляпе, который взимал плату со стоящей впереди машины.
Похожая на дельфина, она вскоре ринулась в туннель, а полицейский подошел к Ратовым.
Высокий, с гордо посаженной головой, горбоносый, сбоку он походил на древнего индейца. Но его широкое, словно чрезмерно загорелое скуластое лицо с прищуренными глазами напоминало Ратовым знакомые черты восточных народов.
Арсений молча расплатился.
– Очень прошу вас, – вежливо сказал индеец, – на воздушную подушку переходите после выезда на надземное шоссе. – Иначе в туннель засосет всю городскую пыль. В дальнейшем слушайте указания автоматов. Скорость не снижайте. Счастливых гастролей. – И он приветливо улыбнулся, намекнув, что знает проезжих по фотографиям в газетах.
Электрические лампочки в туннеле слились в яркие полосы. Путешествие под мореподобным Гудзоном, как назвала его Вилена вверху, занимало считанные минуты. Скоро нестерпимо яркий солнечный свет ударил в глаза.
– Город внизу! – обрадовалась Вилена.
Шоссе взлетело на эстакаду. По обе стороны раскинулся старинный город Джерсей-сити, позади виднелись неровными столбиками полуразрушенные нью-йоркские небоскребы – символ свергнутого строя. Вот он, незалеченный след минувшей гражданской войны, последней в истории войн против угнетения!
– Воздушная подушка, – предупредил Арсений, включая автомат вождения.
Колеса машины ослабли, и она мягко осела, почти коснувшись шоссе. От скорости захватывало дух.
Концертов Вилены и лекций Арсения о звездном полете ждали повсюду.
Молодые супруги испытывали такую остроту от новых впечатлений, словно перед ними был неземной мир. Они нигде подолгу не задерживались, все мчались и мчались навстречу новым пейзажам, новым людям…
– Смотри, смотри! Стена! И прямо чуть ли не до неба, – поразилась Вилена, увидев дом-город.
– Символ нового времени. Четыреста этажей, – отозвался о необыкновенном сооружении Арсений.
– Вот где не хотела бы жить!
– Построен кольцом. Внутри заповедные парки.
– Люди должны жить в парках, а не над ними.
– Кто к чему стремится. У каждой семьи – балкон-сад. Фасад уступами, как пирамида майя.
– Нет, не так должны жить люди в будущем, – начала Вилена и осеклась: они с Арсением договорились никогда не говорить о будущем.

На Ниагаре Вилена почувствовала себя плохо и подумала, что виной тому ресторанчик, куда они с Арсением забрели в день приезда.
Маленький домик коробочкой с высокой односкатной крышей. Вместо вывески надпись: «Открыто для всех».
Обстановка внутри показалась чем-то знакомой. Во всю стену длинная стойка с бутылочками разных соков и соусов и с зажимами для бумажных салфеток, с уморительным и совсем разным рисунком на каждой из них.
Позади стойки – черная доска с меню: сандвичи, горячие «собаки» (сосиски), супы острые и обыкновенные, говядина натуральная или искусственная с самым лучшим набором аминокислот – чудесный вкус, приятный запах, очень полезно для больных диабетом…
С больших плакатов на Вилену с Арсением смотрели… они сами, то есть Ратовы, улыбающиеся, счастливые, держащиеся за руки. Под изображением красовалась надпись: «Самая счастливая пара века».
Вилена расхохоталась. Ей хотелось сказать бармену, что он напрасно завесил этим плакатом бутылки с тонизирующими напитками, но его в ресторанчике не было.
Арсений забрался на высокий табурет у стойки и показал на кнопки, которые соответствовали номерам блюд в меню.
Вилена уже привыкла к «инерции американских пережитков». Так она и восприняла отделанные деревом стены «салуна», тяжелые дубовые столы, топорные стулья. Она не удивилась бы, услышав у подъезда цокот копыт, увидев вваливающихся с улицы ковбоев, увешанных кобурами… Было обидно, что все это носило прежний, рекламный характер, а дорогие народу обычаи и нравы не раскрывались.
На улице было тихо. Музыка, привлекшая их в ресторанчик, играла внутри.
Откуда-то вкусно запахло жареным бифштексом. Вилена призналась, что умрет на месте, если сейчас же не съест бифштекс.
– Искусственный? – кивнул Арсений на доску с меню.
Вилена нажала кнопку с номером бифштекса.
Дверь в кухню открылась, оттуда донесся аромат кофе. Но никто в двери не показался.
И вдруг по полированной стойке, словно пущенная натренированной рукой бармена, пролетела алюминиевая тарелка и остановилась прямо перед Виленой.
Арсений не хотел есть. Он нажал кнопку с номером кофе, и чашка с пахучей жидкостью, распространяя вокруг аромат, так же, каким-то чудом не расплескавшись, пролетела по стойке и остановилась напротив табурета, с которого Арсений встал.
Вилена нашла бифштекс восхитительным и посмеялась над тем, что дома мама с бабушкой до сих пор наотрез отказываются есть искусственную пищу. Морщатся от одной только мысли, что белки получены из дрожжей, выросших на нефти. Озорница Авеноль не уставала дразнить их тем, что они любят клубнику (с унавоженных, гряд) и обыкновенными дрожжами пользуются без всяких предрассудков, хотя принципиальной разницы между этими одноклеточными организмами и дрожжами «Кандида», из которых приготовляется искусственная пища, никакой нет. Арсений только улыбался – сам он соблюдал диету, так как берег спортивную форму.
Ратовы оставили на стойке плату, указанную в меню (в этой стране приходилось поступать соответственно сохранившимся в ней традициям). Для очистки совести заглянули на кухню – хотелось увидеть чью-либо улыбку! Но там тоже никого не было.
Продолжала играть только музыка. Это играла… Вилена Ланская-Ратова. Очевидно, сюда попала запись одного из ее концертов.
Они ушли из автоматизированного ресторанчика довольные, в самом лучшем настроении.
А наутро Вилена почувствовала себя плохо. Сразу припомнились гримасы и мамы и бабушки. Искусственная пища!
Теперь и ей она казалась противной.
Вилене хотелось посмотреть Ниагарский водопад, но она не знала, как подняться с постели. Спазмы мучили ее.
Арсений решил обратиться к врачу.
Портье отеля, очаровательная негритянка с вьющимися волосами, живая и веселая, одарив Вилену ослепительной улыбкой, взялась проводить ее к одному «очень замечательному врачу».
Она попросила дюжего англосакса, вполне годившегося в древние ковбои, посидеть вместо нее за конторкой. Когда тот согласился, негритянка с милой непосредственностью при всех расцеловала его.
Арсения узнали. И несколько посетителей тотчас окружили его. Вилена попросила ждать ее в отеле и ушла.
Негритянка, гибкая, как лиана, выслушав сетования Вилены на бифштекс из искусственного мяса в автоматизированном ресторане, понимающе кивнула, догадавшись, в ком нуждается больная.
Так Вилена познакомилась еще с одним индейцем, местным врачом. Ей понравился доктор, серьезный, внимательный. Он сразу – определил причину недомогания, чем привел Вилену в неописуемый восторг… Ей захотелось скорее к Арсению. О ресторанчике она вспоминала уже с благодарностью.
– Вы не откажетесь посмотреть Ниагару, мэм? – спросил врач. – Я вместе со своей девушкой мог бы показать ее вам.
Он был строен и элегантен. Его профиль напоминал романтического вождя ирокезов или могикан. Но лицо казалось менее широким, чем у нью-йоркского полисмена. Движения неторопливы и мягки, взгляд темных глаз проницателен. Вилена не сразу догадалась, что вместо левой руки, потерянной в гражданскую войну, у него протез, управляемый биотоками мозга. Вилена поняла это, только когда во время прогулки он заботливо поддержал ее под локоть уж слишком жесткой рукой.
Добровольными гидами Ратовых на Ниагаре стали молодой доктор-индеец и его белая девушка – американка Мод с тоненькой мальчишеской фигуркой, стоившей, по-видимому, особой диеты и немалых забот. Она была смешлива и обожала своего однорукого индейца.
Сначала приезжих гостей повели в самый обыкновенный парк. Там гуляло множество приехавших сюда со всего света людей: и белых, и черных, и смуглых, даже в чалмах.
В парке Вилене все время слышался какой-то странный шум. Когда свернули в одну из аллей, она сразу поняла, что так шумело. Перед нею неожиданно открылась падающая водяная стена, пенная, пугающе близкая, вся словно закрученная спиральными шнурами. Недвижная, она тем не менее воплощала в себе яростное движение низвергающихся капель, брызг, струй и пены.
Люди находились перед падающей рекой. Ощущалась свежесть. Водяные струи, близкие, будто стеклянные, перекрученные винтами, до которых можно было дотянуться рукой, играли на солнце. В глубине же каньона, где воды словно взрывались, вздымаясь облаками брызг, трепетала нежная радуга.
Это зачаровало Вилену.
Но основная часть водопада создавалась другим рукавом, реки, за которым начиналась Канада.
Река, тихая и гладкая, напоминала отсюда вытянутое в одном направлении озеро. И эта тишь вдруг превращалась в ревущий подковообразный обрыв высотой со старинный нью-йоркский небоскреб.
Доктор стал рассказывать древнюю индейскую легенду.
По этой тихой заводи, какой выглядела здесь Ниагара, плыл когда-то челн с девушкой-индианкой, которую вынуждали выйти замуж за вождя соседнего племени. Беглянка отчаянно гребла, стремясь уйти от преследователей. Скоро она поняла, что многовесельные лодки перехватят ее раньше, чем она достигнет того берега, где можно найти приют у чужого племени индейцев. Нужно или сдаться, или… Она повернула к водопаду.
Люди с обоих берегов с замиранием сердца следили за этой необыкновенной гонкой.
Преследователи упорно плыли за беглянкой. И все же не выдержали, повернули в испуге обратно, изо всех сил выгребая из уже опасной в том месте быстрины. А безумная девушка продолжала грести по течению, все с большей скоростью приближаясь к роковому рубежу, где река срывалась в бездну…
Вилена отчетливо представила себе эту девушку, с развевающимися волосами, гребущую стоя веслом. Тело ее изгибалось, помогая всем корпусом в неистовом усилии. Лицо, напряженное в непреклонной решимости, передавало волю и страсть.
– Течение подхватило челн, – продолжал доктор, – и индейцы, выбравшиеся на берег, видели, как лодка индианки высоко задрала корму. Девушка отклонилась назад, чтобы погибнуть, стоя на ногах.
– Разбилась? – спросил Арсений.
– В том и красота нашей легенды, что случилось невероятное. Лодка отчаянной девушки словно проплыла по отвесной, вставшей дыбом реке и нырнула в облако пены. Девушка выпрыгнула уже внизу и поплыла среди бурунов. Она выбралась еле живая на другой берег, пройдя путь, которым может пройти только гордость и любовь.
– Она любила другого юношу, – пояснила Мод.
– И ее больше не преследовали?
– Нет, – сказал индеец. – Древние вожди преклонились перед ее отвагой. Они сочли, что она заслужила право распоряжаться собой и быть свободной.
– Какие у вас замечательные предки! – задумчиво сказала Вилена.
– Наш народ прошел через «Ниагару унижения и горечи» и лишь теперь обрел полную свободу.
Вилена подумала, что у ниагарской девушки был настоящий индейский характер. Она невольно сравнила ее с собой и постаралась расправить плечи.
– Это не все, еще не все! – защебетала Мод. – Вы должны увидеть место, где выплыла индианка.
– Это возможно? – спросила Вилена.
– О да! – чему-то засмеялся доктор. – Если ваш муж позволит вам в вашем состоянии путешествие в лифте.
– В лифте? – удивилась Вилена.
– Здесь все устроено для удобства туристов. Туристская индустрия была столь значительна, что все проекты уничтожения Ниагарских водопадов ради сооружения здесь гидроэлектростанций были отвергнуты.
Доктор и Мод повели своих гостей по мосту, переброшенному через американский рукав Ниагары на остров. Отсюда предстояло спуститься в лифте к самому основанию главного водопада.
Арсений уже знал о причине недомогания жены и был так же счастлив, как и она.
Вилене теперь все казалось возможным, и она стойко вынесла даже «спуск с ветерком», хотя ее и замутило.
Когда вышли из лифта, то будто очутились в другом мире. Говорить стало невозможно. Грохот и водяные брызги висели в воздухе. Непромокаемые комбинезоны с капюшонами, надетые еще вверху, делали всех неузнаваемыми. У Вилены было впечатление, что они с Арсением на подводной прогулке. Черные камни под ногами были скользкими. На них легко упасть. И Арсений заботливо держал ее за локоть.
Перебрались через скалы. Отсюда начинались деревянные мостки. Вилена вцепилась в перила, с трудом передвигаясь вперед. Мод тянула ее за собой. Ее губы шевелились, но слов разобрать не удавалось. Вокруг в несмолкаемом гуле громыхали раскаты грома – будто скалы срывались сверху и, увлекая за собой лавину камней, сталкиваясь и дробясь, летели вниз.
Облако пены становилось все плотнее, впору было бы надеть, хоть акваланги! Мод шагала впереди, – доктор замыкал шествие.
Мод остановилась. Вилена подумала, что, должно быть, здесь легендарная индианка выпрыгнула из разбившейся лодки.
С трудом дыша, Вилена огляделась. Вода вокруг кипела и клокотала, несясь, как из пожарных брандспойтов, взрываясь фонтанами у каждого камня, взлетая пенными смерчами. Тихая и глубокая вверху, река превратилась здесь в стремительный горный поток, прыгавший по полузатопленным камням. «Каким искусством, силой и волей нужно было обладать, чтобы выплыть здесь?». – подумала Вилена.
Ее тормошила Мод, указывая в сторону.
В туманном облаке виднелась надпись: «No smoking» – не курить.
– Запрет курить в таком мокром месте! Вот смешно! – Мод заливалась хохотом в восторге от доставленного всем удовольствия. Это был ее главный сюрприз.
Вилена радовалась, глядя на нее.
Ей хотелось спросить доктора: здесь ли выбралась индианка?
Он понял и кивнул.
Вилена оперлась на руку Арсения и заглянула ему в глаза: «Нужно быть такой, как эта индианка?» Он взял ее руку и пожал.
Они повернули обратно. Вверху все переоделись и, веселые, вернулись в парк.
Это был один из самых счастливых дней в жизни Вилены.

Глава вторая. Камнем стынет

Видно, наряду с парадоксом времени существовал, и некий «парадокс радости», ускорявший мелькание дней, как спиц в катящемся колесе!
И настал наконец-час, о котором избегали говорить Вилена и Арсений, но думали всегда.
В давние времена толпились в, гаванях жены и невесты моряков, высматривая на палубах каравелл или других кораблей своих любимых, уплывавших с Христофором Колумбом или Магелланом, с Лазаревым или Георгием Седовым.
Впереди у моряков – неведомые просторы, мертвые штили или штормовые волны выше мачт, спасательные шлюпки, плоты, обломки палубы… или в случае благополучного плавания загадочные богатые страны, незнакомые народы, нехоженые материки. И наконец, возвращение…
Надежда помогала жить и морякам, и их близким.
Была такая надежда и у семей первых космонавтов. Гагарин, а потом его товарищи – исследователи, как правило, выходили невредимыми из спущенной на парашюте головной оплавленной кабины первых космических кораблей.
У Вилены не было никакой надежды. Если она и увидит Арсения, то подслеповатой старухой. Это отличало ее от всех, кто прежде тосковал по тем, кто в море…
И все же лучик солнца оставался с Виленой. Именно по этой причине Арсений, поддержанный матерью и бабушкой Вилены, настоял, чтобы она, в ее состоянии, не провожала его на космодром. Ракеты ближнего полета, подобно морским шлюпкам, доставляли экипаж к кораблю, стоящему на космическом рейде – на орбите искусственного спутника Земли.
– Береги малыша, – твердил Арсений напоследок.
Вилена смотрела ему в глаза, такие ясные, голубые, с лучиками на радужных оболочках, и старалась улыбаться.
Только мать да бабушка знали, чего ей это стоило.
Врачи давно определили, что у Вилены будет мальчик. Вилене хотелось оставить мальчика в семье, где мама, бабушка да и Авеноль помогут. Но Арсений возражал. Он мечтал, чтобы сын еще крошкой попал в «школу мужества», где воспитывался сам. «Воспитание – искусство! – говорил он. – Квартира не пронизана излучением, делающим мозг ребенка восприимчивым к внушению основ морали и изучению наук. Да и смогут ли домашние заменить специалистов, рассказать о героических примерах взрослых, пробудить в малыше нужные качества характера?»
Где и как лучше воспитывать детей? Так спорили во многих семьях. Поведение человека в жизни, полученное им воспитание важнее, чем даже глубокие знания. «Подлинная мудрость не только в проникновении в суть наук, но и в понимании своего долга перед всеми» – так утверждал Арсений, и Вилена согласно кивала. Он ззял с нее слово поступить в школу «педагогов разума».
Убедить Арсения, что мальчику будет хорошо в семье, Вилена и не пыталась. Арсений составил себе ясное представление о родных Вилены. Профессор Ланской, человек мягкий, добрый, но «не от мира сего». Вечно погружен в свои формулы и заботы о мыслящих машинах. Где ему заниматься внуком! Анна Андреевна – художница. У нее бездна вкуса, но нисколько не меньше безалаберности. Хлопотлива, суматошна, балует дочерей и, конечно, испортит малыша. Авеноль сама еще ребенок. А бабушка Софья Николаевна, бывшая актриса, слишком уж иронично и несерьезно, как казалось Арсению, смотрит на мир. С нею он схватился однажды. Она утверждала, что лучше, чем по старинке, воспитывать детей нельзя и новые искания – просто модные фокусы. Арсений напомнил ей, что учитель, преподающий предмет, много лет изучает его. Неужели же «педагогу души» нужна меньшая подготовка и совсем не требуется талант? За трепанацию черепа и воздействие на больной мозг берется лишь очень хороший хирург. А воспитатель должен сформировать мозг ребенка, целиком! Он должен быть и психологом, и сам сильным человеком, способным стать примером для своего воспитанника. Почему же взрослый, не подготовленный к воспитанию и не имеющий дара к этому, все же должен брать на себя воспитание ребенка? Он же может искалечить его, подобно неумелому врачу!..

Прощаясь, Вилене хотелось броситься Арсению на шею и, по-бабьи рыдая, уговорить его остаться, отказаться от полета.
При одной мысли о разлуке у Вилены холодела спина. Как бы ни велико было ее собственное горе, она ни на секунду не забывала о величии подвига, на который во имя долга шел Арсений.
Но слово «подвиг» никто из них никогда не произнес. К полету Арсений относился буднично, как к шагу, столь же неизбежному, сколь и естественному. И Вилена, подавляя страх, старалась поддержать взятый им тон, хотя давно поняла, что без мужа жизнь ее станет совсем другой, пустой и холодной… пока не появится мальчик.
Бабушка и мама по-разному представляли себе будущую жизнь Вилены. Софья Николаевна загадочно улыбалась. Она была уверена, что никакого парадокса времени нет и Арсений вернется ровно через пять лет, и она, Софья Николаевна, еще вдоволь нарадуется на Виленино счастье.
Анна Андреевна размышляла иначе. Если Арсения полвека не будет, то Вилене надо просто выйти замуж за хорошего человека, хоть за того же профессора Игнатия Семеновича Шилова. Ничего, что он старше ее и вдовец. Зато он любит по-серьезному. Такой мужчина не променял бы жену на звездный полет. Конечно, спохватывалась она, звездолетчикам, в том числе и зятю, – уважение человечества и ее, Анны Андреевны, любовь, но зачем же бросать жену с ребенком?
Едва Арсений грузным шагом, не оборачиваясь, вышел из дома, Вилена стала собираться: натянула перчатки, поправила на руке браслет личной связи – никогда не снимаемое изящное украшение с вкрапленным в него в виде цветного камня микрорадиотелефоном.
Мама и бабушка с тревогой смотрели на нее, из деликатности ни о чем не спрашивали.
Торопясь и тяжело переваливаясь с ноги на ногу, бежала Вилена по галерейному тротуару, пока не увидела стоящий внизу у парапета турбобиль, очевидно свободный. Она неловко спустилась к нему по нескольким ступенькам. Свободен! Села на переднее сиденье. Надев обруч управления на голову, откинулась на спинку.
Турбобиль помчался по мокрому, совершенно синему асфальту.
Вилена вовсе не была идеальной женщиной, какой казалась Арсению. Она была способна, как выяснилось, даже на безрассудство.
Турбобиль, как бы сам собой, поворачивал на нужные улицы. Мелькали городские кварталы, парки, пруды.
Нет! Она не собиралась догонять Арсения! Тем более задержать, вернуть…
Влекомая безотчетным чувством, быть может, просто женским капризом, естественным в ее состоянии, она мчалась к космодрому… хотя уже не могла успеть к отлету корабля. Но ей казалось крайне важным увидеть хоть в небе корабль с Арсением.
Промелькнули последние дома города. Начался поздний осенний дождь. Белоствольные голые березы и потемневшие, сырые безлиственные осины казались печальными..
Возле холма, граничащего с другой стороны с обрывистым карьером каменоломни, Вилена остановила турбобиль, сняла с, волос металлический обруч и выбралась на влажную траву.
С трудом поднялась она по раскисшей тропинке на холм. Мутная пелена дождя скрывала и небо, и строения космодрома.
Тяжелые тучи, как дым, стелились низко над лесом. Деревья гнулись в мутных космах дождя и протягивали голые мокрые ветки, словно пытаясь кого-то удержать.
Вилена подумала: «Земля плачет, провожая своих питомцев. А.вот я, не плачу, оттого и тяжко мне».
И ей припомнилась старинная голландская песня о морячке, окаменевшей на берегу Северного моря:

Парус свой домотканый
Всё ищет, ищет в море:
– Где же ты, мой желанный?
Где же ты, мое горе?

И дальше:

Помню, как вместе
Шла с тобою.
Как стала невестой,
Потом родною.
  Спешили с верфи
  К нашему сыну
  Вспомню, а сердце
  Камнем стынет!..

И вдруг где-то далеко, за самым краем земли, раскатился, словно нарочно выбравший это время, последний осенний гром. Нежданно близко сверкнула молния, пронзив мокрую мглу и выхватив белую стену здания космопорта. А за ним огромная, на миг блеснувшая металлом башня неестественно приподнялась над землей, по которой клубились, как в небе, седые тучи пепла. Снова сверкнула молния и будто слилась с огнем, ударявшим из дюз по ползущему под ним облаку.
Ракета поднялась выше трепещущих мокрых ветвей.
Вилена смотрела перед собой широко открытыми глазами и, конечно, никакого паруса не увидела… Глаза заволакивало слезами. Она покачнулась и почувствовала, что ноги ее «стынут», как в голландской песне. Испугавшись и пересиливая себя, она сделала шаг и… оступилась с края обрыва в карьер…
Она лежала внизу в неудобной позе, левая рука с браслетом личной связи неестественно подогнулась. Сознание не приходило. К счастью, браслет сам собой включился, рассчитанный на подобные ситуации, и безмолвно излучал сигналы вызова.
И у бабушки и у матери на браслетах связи сигнал сразу был получен. Они недоуменно посмотрели друг на друга.
– Вилена, Вилена, внученька, что с тобой?
– Вилена, дружочек, отзовись!
Тревожные призывы безответно звучали в браслете на заломленной руке.
Вилена не отзывалась. Придя наконец в себя и зная, что браслет включился, она закусила губы. Поворот головы вызвал нестерпимую боль, все же Вилена дотянулась до браслета и, нажав зеленую головку змеи, выключила микротелефон. Теперь можно было застонать…

Софья Николаевна выбежала на галерейный тротуар. Анна Андреевна, слишком полная для такого бега, отстала.
Как нарочно, ни одного свободного турбобиля! Побежали дальше. Может быть, вон тот, впереди? Глаза ослабели, не видно таблички «Свободен». Только бы кто-нибудь не опередил!
Прохожие удивленно смотрели на пожилую женщину. Какой-то мужчина, начавший спускаться к турбобилю, остановился и, увидев, что старая женщина спешит к машине же, тотчас открыл перед ней дверку.
Софья Николаевна поблагодарила, усаживаясь на переднее сиденье. Подбежала Анна Андреевна. Почти валясь от изнеможения в кабину, она только и сказала:
– На космодром, куда же еще!
Софья Николаевна уже сидела с обручем управления на голове, и машина тронулась. Анна Андреевна следила за указанием прибора, подсказывая повороты, и твердила:
– На космодром, через каменоломню… Такой пеленг дал браслет…
Софья Николаевна хмурилась и прибавляла скорость, включив радиосигнал предупреждения всем движущимся экипажам, чтобы ехать без задержки, – все уступали турбобилю дорогу. В юности Софья Николаевна брала призы в автомобильных гонках и славилась лихостью езды. Но, пожалуй, даже в девичьи годы не рискнула бы она ехать как сейчас. Асфальт от начавшегося дождя стал скользким, и машину несколько раз занесло на крутых виражах. Анна Андреевна даже вскрикивала, а Софья Николаевна лишь закусывала губу. У Вилены привычка от нее пошла.
Чтобы сократить путь, поехали по старинной проселочной дороге, разбрызгивая столь непривычную теперь дорожную грязь. Выемки дороги наполнились водой. Ливень хлестал косыми струями. Вверху гремело. То ли гром, то ли ракета поднимается!..
Вдруг обе заметили турбобиль у дороги и сразу решили почему-то, что это машина Вилены.
К обрыву каменоломни женщины бежали, скользя по липкой глине.
Вилену они нашли внизу, на камнях…
Бабушка стала причитать. Анна Андреевна же вызвала по браслету личной связи мужа и сообщила ему о случившемся. Через минуту в ее радиотелефоне зазвучал голос пилота санитарного вертолета, вылетевшего на помощь.
Анна Андреевна сидела на камне, положив на свои колени голову Вилены, а Софья Николаевна гладила ей ушибленную руку.
Вилена окончательно пришла в себя через несколько часов. Она увидела над собой пластиковый потолок под слоновую кость, ощутила запах больницы. Превозмогая боль, Вилена повернула голову и, узнав сидевших подле кровати маму с бабушкой, заплакала.
Ей нельзя было шевелиться. Она получила сотрясение мозга. Анна Андреевна положила свою мягкую руку на лоб Вилены. И тут Вилена схватилась за одеяло, ощупала себя в ужасе. Расширенными, вопрошающими глазами смотрела на маму и бабушку. Даже тупая головная боль отодвинулась куда-то в затылок.
Софья Николаевна поджала губы, по морщинистым щекам ее текли слезы:
– Мальчик был… мальчик, – глухо сказала она.
Анна Андреевна с укором посмотрела на старуху и прижала к себе голову рыдающей дочери.

Глава третья
Видеосвидание

Профессор Шилов был удивлен и обрадован, узнав, что в радиообсерваторию приехала Вилена Ланская-Ратова.
Корректный, приветливый, он вышел из кабинета и даже спустился на первые три ступеньки лестницы.
– Я очень рад видеть вас у себя, – проговорил Шилов.
Вилена смутилась и молча протянула ему руку. Он поцеловал «волшебные», как не преминул сказать, пальцы, потом повел ее к двери с красивой дощечкой, перечислявшей все его ученые звания и посты.
Диван для посетителей в кабинете профессора был неудобный и жесткий – будто напоминал, что здесь не следует задерживаться, отнимая бесценное время ученого. Это ощутила Вилена, едва села.
Шилов занял удобное кресло напротив:
– Итак, как вам здесь нравится?
Вопрос был пустым и холодным. Шилов сам почувствовал это и добавил:
– Мне бы хотелось услышать от вас, что вы возвращаетесь к музыке…
– Нет, нет…. Совсем не то… Я верю в необыкновенную чуткость…
– Мою? – оживился Шилов.
– …вашей глобальной антенны, – сухо закончила Вилена.
Лицо Шилова вытянулось, но сразу же отразило учтивый интерес.
– Я знаю, – продолжала Вилена, – что только ваша радиообсерватория имеет канал связи с глобальной антенной. И только с ее помощью можно провести теперь видеосеанс с улетевшим так далеко звездолетом.
– Вы прекрасно информированы.
– После отлета «Жизни» я оказалась в больнице. И не могла увидеть мужа, когда проводились сеансы видеосвязи из звездного городка. Теперь их аппаратура уже бессильна, и вся надежда на вас. Мне необходимо его увидеть. Он не знает, что и думать!..
Шилов прокашлялся:
– Я уважаю ваше отношение к покинувшему вас супругу, восхищаюсь вашим пониманием своего долга перед ним, но клянусь, не могу понять, зачем вам непременно нужно видеосвидание? Если все-таки хотите обменяться со звездолетом радиограммами, мы вам поможем.
Вилену больно резанули слова о том, что Арсений покинул жену, но она сдержалась, напряженно смотря на Шилова. А тот солидно продолжал:
– Так вот. Другому моему ученику, Константину Георгиевичу Званцеву, удалось способом Арсения Романовича принять на глобальной радиоантенне еще один сигнал внеземной цивилизации – на планете Этана. Помните древнего царя Этана, который приказал запрячь в колесницу стаю птиц, чтобы подняться к звездам? Сказание о нем запечатлено на клинописных табличках, хранившихся в библиотеке царя Асурбанипала. Оно древнее мифа об Икаре. К радиограмме об этом открытии, надо полагать, вполне закономерном, если учесть возможную плотность заселения разумными мирами Вселенной, вы могли бы добавить и несколько своих слов.
– Неужели вы не делаете разницы между телеграммой и личной встречей?
– Ну, я понимаю, конечно… Однако вряд ли изображение в полной мере воссоздаст иллюзию встречи, а главное, видеосвязь с кораблем уже была.
– Игнатий Семенович! Разве у вас нет сердца?
– Именно вам не следовало бы меня об этом спрашивать. Я так часто стремлюсь снова пойти на ваш концерт… и в гимнастический зал.
Вилена плотно сжала губы, потом сказала:
– Обещаю вам, Игнатий Семенович. Вы придете, как только я сама позову вас, – и она твердо посмотрела на него. – Только я умоляю, сделайте для меня, что прошу.
Шилов смутился было под ее взглядом, но с присущей ему самоуверенностью подумал: «Уступая женщине, рассчитывай, что когда-нибудь она оценит твою чуткость». И он вкрадчиво сказал:
– По-человечески, сердцем своим я понимаю вас, Вилена Юльевна. Я сделаю все, чтобы все-таки устроить вам желанное видеосвидание с Арсением Романовичем. Правда, придется обождать часа два, пока видеосвязь с «Жизнью» станет возможной – глобальная радиоантенна еще не повернулась к кораблю.
Вилена благодарно кивнула.
Провожая ее до двери, профессор говорил:
– Мне не хотелось бы, чтобы вы скучали у нас. Я дам лишь необходимые указания – не во всем еще мои ученики способны заменить меня – и предоставлю себя в ваше распоряжение.
– Нет, нет, – холодно сказала Вилена. – Вы так заняты! Имею ли я право?..
– Ради вас… – картинно поднял руки Шилов.
– Извините меня, Игнатий Семенович. За вашим радиотелескопом чудесный лес. Если вы не против, я поброжу там.
Он не стал противиться.

Вилена обошла кажущееся здесь огромным зеркало радиотелескопа. Оно походило на исполинскую решетчатую тарелку, но антенна ее Арсения в десять миллиардов раз больше!
Сначала она считала шаги, потом решила сосчитать, на какое расстояние улетел за четыре дня звездолет и сколько времени будет догонять его радиосигнал. При равноускоренном движении путь его равен половине ускорения разгона, помноженной на квадрат времени (в секундах). Сколько же секунд в сутках? Она сосчитала в уме. Получилось 86 400. В четырех сутках 345 600 секунд! Как же возвести в квадрат такую страшную цифру! Ах да! Представить ее как 3,5, помноженное на десять в пятой степени. Три с лишним в квадрате равно 10, значит, время в квадрате будет десять в одиннадцатой степени секунд. А пройденный путь при ускорении 10 метров в секунду равен пяти на десять в одиннадцатой степени. А в километрах… полмиллиарда километров! Ужас какой! Радиосигнал летит со скоростью 300 тысяч километров в секунду. Значит, ему понадобится времени целых полчаса! Как же теперь разговаривать с Арсением?
Вилена не могла больше думать об этом. Она уже перешла поле и вошла в лес, знакомый лес! Осенний, он был голым, пустым. А когда они с Арсением гуляли в нем летом, тени здесь были не черные, а цветные: зеленые, коричневые, даже желтые… Она сказала об этом Арсению, а он засмеялся и пошутил, что то ли еще будет бабьим летом.
От солнечных пятен лес тогда был пестрым, ярким. Зелень на солнце сияла, просвеченные лучами листья казались золотистыми.
Припомнилось Вилене и как шли они с Арсением в тот июньский день по «живому снегу». Прозрачный ковер легкой дымкой покрывал сухую прошлогоднюю траву и пробившиеся ростки новой. Начало лета, а на елочках белый пух хлопьями, как зимой! Вспомнилась ей даже такая мелочь – нагнувшись, сняла она ладонью с ветки нежную вату и шутливо бросила ею в Арсения. И словно множество елок разом встряхнуло ветвями – пух понесся отовсюду. Попадая в солнечный луч, пушинки вспыхивали белыми звездочками, застревали в невидимой, протянутой между деревьями паутине, осторожно опускались на землю.
Они с Арсением сели на пушистый ковер. Арсений, взяв пригоршню пуха, сказал, что это семена всепобеждающей жизни. Они и делают природу бессмертной.
Как щедра природа! Миллионы семян летят по лесу, чтобы одно из них дало жизнь новому растению. Пушинки жизни!..
Вилена оглядела голый осенний лес, тяжело вздохнула, опустилась на почти черный от сырости пень.
«Пушинки жизни! – с тоской мысленно повторила Вилена и заплакала. – Как же я не смогла уберечь свою пушинку? Что скажу Арсению?»
Вилена пересилила себя, взяла в руки. Что это с ней? То занималась ужаснувшими ее подсчетами. Теперь припомнила пух… Чтобы вконец разбередить себя?
Она встала и твердым шагом отправилась обратно в радиообсерваторию.

Шилов опять встретил Вилену, спустившись на несколько ступенек лестницы.
Он провел ее в лабораторию, где работали сейчас друзья Арсения – Костя Званцев и Ваня Болев. Они налаживали связь с звездолетом.
У Вилены был утомленный вид. Под глазами залегли темные круги, решительная морщинка разделила брови.
Шилов подвинул самое удобное кресло к экрану.
– Должен предупредить вас, Вилена Юльевна, что сеанс будет весьма утомительным, поскольку программой связи не предусмотрен.
На экране появились дрожащие полосы, потом понеслись неуловимые тени, наконец мелькание прекратилось, и перед Виленой, словно из тумана, выплыл пульт с несчетными приборами, напоминавший аппаратную автоматизированного завода.
Сердце защемило у нее, когда она увидела строгое, сосредоточенное лицо командира корабля Тучи – он бывал у них с Арсением.
Вилена радостно улыбнулась ему, но он даже бровью не повел, смотря на Вилену как в пустоту. Ей стало не по себе.
Ваня Болев наклонился к ней, коснувшись ее своими локонами:
– Он увидит вас через полчаса.
Вилена улыбкой поблагодарила Болева. Уж она-то после прогулки в лес знала об этом! Напустив на себя веселую непринужденность, она обратилась к экрану:
– Здравствуйте, Петр Иванович! Как там у вас мой Арсений? Вы не позовете его к экрану? Надеюсь, все ладно под нейтринными парусами?
Слова Вилены, превращенные в радиоколебания, будут электромагнитным вихрем целых полчаса лететь к звездолету. Столько же времени понадобится радиоволнам, чтобы донести оттуда ответ.
Костя и Шилов, заполняя паузу, стали передавать Туче служебную информацию, а также рассказали о принятых сигналах еще одной внеземной цивилизации.
Час, в течение которого Вилена наблюдала озабоченное лицо Тучи, показался ей сутками. И вдруг Петр Иванович расцвел.
– Вот это сюрприз! – донесся до Вилены его сипловатый голос. – Вот это лады! Даю сигнал «Свистать всех наверх!».
Потом он поздоровался с Виленой, с Шиловым, с Костей, хотя тот на минуту вышел из лаборатории и вместо него был Болев. Туча раскрыл перед собой тетрадь и записывал то, что ему передавали час назад Шилов и Костя. Вероятно, услышав о вновь открытой цивилизации на Этане, оживился:
– Лады! Ну, Константин Званцев, поздравляю! Готовься лететь на втором звездолете по примеру друга своего.
Кабина звездолета заполнилась космонавтами. Вилена узнавала их всех, приветливо кивала каждому, хотя никто из них пока не мог заметить ее сигналов. Но они все улыбались ей.
А вот и шестой звездолетчик, Арсений, запыхался…
Вилена ухватилась за ручки кресла.
– Арсений, – сказала она и замолчала. Сидевший сзади Вилены Шилов нахмурился.
– Я подарила свой акваланг Авеноль. Она такая смешная! Надела ласты и перепугала бабушку, бегая по квартире.
Шилов возмущенно пожал плечами. Ради такой, с позволения сказать, «информации» используется величайшее радиосооружение эпохи!
Но Шилов не видел глаз Вилены. Он, конечно, знал, что люди могут взглядами говорить друг с другом – якобы с помощью какого-то излучения. Но оно никак не может возникнуть на видеоизображении!
Однако видеосвидание лишний раз доказало, что чувства человека передаются выражением глаз, которое запечатлевается на фотографиях и на знаменитых полотнах. Достаточно вспомнить глаза Иоанна Грозного, убившего своего сына, царевны Софьи или Меншикова в изгнании, запечатленных художником, или взгляд боярыни Морозовой на картине Сурикова, наконец, «Незнакомки» с полотна Крамского, или глаза на портретах Рембрандта или Веласкеса! Художники знали, как передать глазами гнев или страсть, страх или нежность, веселье, горе.
Видеоизображение, более совершенное, чем былая фотография, цветное и объемное, передавало всю силу взгляда Вилены, чего не учитывал Шилов. Об этом спустя полвека ему мог бы рассказать Ратов.
Арсений не столько слушал Вилену, сколько смотрел на нее. Он видел ее через полторы тысячи секунд после того, как это происходило, ощущал искорки зеленоватых глаз, их ласковый прищур, голубизну белков. Многое ему говорили и румянец ее щек, и улыбка губ. Он читал по этой живой радиограмме ее лица все то, чего нельзя было выразить никакими письменами.
А Шилов с неудовольствием слушал неуместную, как ему казалось, болтовню.
Вилена рассказывала, как упала, заглядевшись на ракету, – не удержалась все-таки, поехала на космодром – и просила простить за это. Ведь все обошлось благополучно! Потом вспомнила про какие-то пушинки в лесу и почему-то о ребенке и даже о внучке, «встречающей своего деда-ровесника»…
Наконец Шилов многозначительно покашлял.
Вилена оглянулась и свела брови:
– Я истратила слишком много энергии?
– Ждите ответа пятьдесят девять минут тринадцать секунд, – сухо ответил Шилов. – Попрощайтесь. Сеанс заканчивается.
Вилена встала и подошла к самому экрану. Она молча смотрела перед собой, окончательно выведя этим из себя Шилова, и прощалась с Арсением одним только взглядом, изображение которого со скоростью света настигало разбегающийся звездолет.
– Лети, – сказала она шепотом.
Костя произнес несколько служебных фраз об окончании сеанса и оставил включенной только приемную аппаратуру. Теперь надо было ждать… и целый час смотреть на Арсения.
Он стоял, жадно всматриваясь в экран, где видел Вилену до того, как она обратилась к нему. Но вот он встрепенулся и стал вести с Виленой немой разговор, отзываясь на каждое произнесенное ею час назад слово. Наконец сказал:
– Прощай, родная. Понял все. Мне легче, чем тебе. Вилена плакала, зная, что ее видят теперь только в обсерватории, а не на звездолете.
Этого Шилов вынести уже не мог. Он сухо раскланялся с Виленой и поручил Ване Болеву проводить ее до станции монорельсовой дороги.
Болев молча шел за Виленой, почтительно отстав от нее на шаг. Они ни о чем не говорили. Только на перроне, когда бесшумно подошел подвесной вагон, она сказала:
– Спасибо, Ваня, за молчание. Я ведь неправду ему сказала. Ребенка после моего падения сохранить не удалось.
– Это была святая ложь! Так поступают только сильные сердцем. Будь я настоящим поэтом, я воспел бы вас не в ученических стихах. Вы дали ему возможность спокойно лететь. Он верно сказал, что вам труднее, чем ему.
Вагон тронулся. Болев несколько шагов шел следом за ним. Волосы локонами рассыпались у него по плечам. Он долго смотрел на уходящие вдаль столбы с монорельсом, который вдали казался тонким натянутым проводком на телеграфных столбах со старой картинки – Ваня Болев любил старину.

Глава четвертая. Спящая красавица

На этой станции монорельсовой дороги, но уже зимой, Вилена очутилась еще раз. Привела ее сюда тоска, тоска по Арсению, которую она не могла побороть.
И вот, сама не зная как, Вилена приехала к обсерватории. Приехала потому, что здесь работал Арсений и она могла посмотреть на стены, видевшие его. Приехала потому, что здесь был лес, в котором она поджидала Арсения после работы, и еще потому, что решетчатое зеркало радиотелескопа, видимое уже со станции, напоминало ей исполинскую глобальную антенну, с помощью которой в последний раз видела Арсения, говорила с ним…
Вилена шла по тропинке между сугробами, стройная, подтянутая, словно знающая, куда и зачем она идет. Вдруг, вспомнив, что может встретить в обсерватории Шилова, она круто свернула к лесу. В лесу ей повстречался Ваня Болев.
Ваня робко и радостно смотрел на Вилену. Из-за своих длинных локонов и девичьих ресниц он выглядел не лыжником, а лыжницей.
Сняв лыжи, он молча пошел рядом с Виленой. Снег был еще неглубоким, можно было идти и без тропинки.
– Зима, – наконец сказал он. – Смотрите, все заснуло. Хотите, прочту вам свои стихи про «Старую сказку»? – И, не ожидая согласия, стал читать:

Окаменел огонь в камине.
Застыл стеной хрустальной дождь.
Застыла даль глазурью синей.
Косых ресниц застыла дрожь…

Вилена рассеянно слушала стихи про спящую красавицу и подумала о своих ресницах, которые могли бы вот так же застыть.
А Ваня заканчивал чуть нараспев:

На заколдованном распутье
Падет поверженным любой.
Там вечен Сон. Но Смерть отступит
Пред тем, кого ведет Любовь!

– Вы простите, – оправдывался он, – у меня тут архаизм получился: «Пред тем», а не «перед тем»… Но это можно исправить.
– Это неважно, – сказала Вилена и повторила последние строчки: – «Смерть отступит пред тем, кого ведет Любовь»? А Время? – и пристально посмотрела на Ваню.
– И Время! – подхватил тот. – Пусть это сказка, – она у меня так и называется «Старая сказка», – но, когда царевна уснула, ее принц еще не родился. – И он смущенно засмеялся.
– Что? Как вы сказали? – спросила Вилена и, о чем-то вдруг подумав, страшно заторопилась: – Пойдемте скорей к станции.
– А может, покатаетесь? Я вам лыжи бы принес, – робко предложил Ваня.
Но Вилену сейчас ничем нельзя было остановить, он еще плохо, совсем плохо разбирался в женщинах.
Прощаясь, Вилена поблагодарила Ваню за стихи, и он расцвел. Она загадочно добавила:
– Впадают же медведи в спячку зимой. – И уехала. Прямо с одной из городских станций монорельсовой дороги Вилена, одержимая новой мыслью, отправилась в Институт жизни и оказалась в кабинете знаменитого академика Руденко.
Со стен на нее смотрели портреты великих ученых, а с полок – книги и пугающие черепа собранной здесь редчайшей коллекции.
Владимир Лаврентьевич Руденко был могучий старик, с большой белой бородой и молодыми темными глазами. Он чуть сутулился, когда прохаживался по кабинету, заложив руки за спину. Ему ничего не надо было объяснять. Он обо всем догадался сам, даже о терзаниях Вилены, понявшей, что она, по существу, ради себя хочет лишить родных самого дорогого существа.
– Знаю, зачем пришли. Предлагать себя в подопытные кролики, как говорили в прежние времена? Хотите проспать полвека, дождаться своего принца? – И он остановился, проницательно смотря на Вилену.
Она и не думала отнекиваться, молча кивнула.
Тогда он сделал жест рукой, чтобы Вилена шла следом.
Среди книжных полок была дверь. Пройдя через нее, они оказались в комнате, стены которой были выкрашены в черный цвет. Вилене стало не по себе. Академик заметил это и улыбнулся.
– Нигде не видна так пыль, как на черном, – с хитрецой сказал он, потом посмотрел на свои руки и со вздохом добавил: – Дрожать стали. Приходится уступать операционную ученикам. Закон природы!
И он повел ее в следующую комнату, отделанную пластиком под слоновую кость. По матовым стенам тянулись серебристые змеевики. На никелированных подставках стояли сложные аппараты с прозрачными цилиндрами. Может быть, это были искусственные органы человека: сердце, легкие, почки, печень? Они походили на аппаратуру химических цехов с кубами, трубками и всевозможными циферблатами приборов. Вилене невольно припомнилась рубка звездолета на видеоэкране.
– Я веду вас, голубушка, в святая святых, как говаривали в старину, – сказал академик.
Они вошли через незаметную дверь и стали, как в башне замка, спускаться по винтовой лестнице.
Поначалу Владимир Лаврентьевич показался Вилене бодрым. Но когда они спустились, внизу он сел, судорожно глотая воздух:
– Почему, думаете, перестал заниматься альпинизмом? Трудно стало спускаться. – И академик попытался улыбнуться своей шутке. – Сдает мотор… Раньше утешали: «ничего не поделаешь…» А теперь обещают заменить… Якобы у человека долженствуют быть запасные части, как у машины… – В перерывах между фразами он тяжело дышал. – И якобы в будущем останется у него живым только мозг… А остальные органы станут железными или еще какими… Как вставные зубы… И будет он жить «на протезах» тысячу лет. Не знаю, надо ли?
Он повел гостью по сводчатому помещению. По обе стороны виднелись стеклянные витрины. В них Вилена увидела засохшие растения и невольно передернула плечами. Неужели и ей так засохнуть? Впрочем, мало ли примеров замирания жизни? Хотя бы тот же лес! Зимой все замирает, чтобы расцвести весной. Просто зимнюю спячку надо продлить на много лет, «дождаться своей Весны»!
И, словно в подтверждение этих мыслей, она увидела за стеклом трех притулившихся друг к другу кроликов с обвисшими ушами. Рядом, в витрине, как перевернутый маленький дракон, оскалив зубы, лежал на спине безобразный варан. За окном с железными прутьями спал, как в берлоге, бурый медведь.
– Ну вот. Теперь очередь за спящей красавицей, – улыбнулся Руденко Вилене и подвел ее к хрустальному, как ей почудилось, кубу. Это была прозрачная камера. Посередине на постаменте лежала собака с вытянутыми, застывшими лапами, с уткнувшейся в прибор длинной мордой. Белая шерсть с подпалинами казалась только что расчесанной. – Вот она! – с гордостью сказал академик. – А как она предана была нам с Марией Робертовной, пересказать невозможно. Семь лет, два месяца, девять дней… Хотелось подождать еще годика три, хотя Виев и торопит.
– Виев? Почему Виев?
– А как же? Не исключено, что при дальних звездных маршрутах к иным галактикам… космонавтов надобно будет погрузить в анабиоз…
– Значит, позже здесь появится… человек? – указала Вилена рукой на витрину.
– Начать с вас, скажете? Может быть, и с вас… – Ученый тяжело вздохнул. – Вот ежели опыт завтра удастся, тогда и поговорим: занять ли вам место нашей Лады?
Вилена пристально посмотрела на спящую собаку:
– Я слышала об одной скандинавской женщине, которая в одном из прошлых столетий проспала в летаргии двадцать лет.
– Проснулась и попросила поднести ей к груди ребенка? А ее двадцатилетняя дочь стояла рядом?
– Говорят, мать так и не стала ее ровесницей. Через год увяла и умерла.
– Анабиоз не летаргия. Все процессы останавливаются полностью. Надобно научиться их возобновлять, ежели, разумеется, не произошло необратимых процессов.
– Почему же вы остановились на собаке, а не на обезьяне? – спросила Вилена.
– Думаете, голубушка, что обезьяна ближе к человеку, чем собака? – полушутливо спросил академик. – Я вот порой сомневаюсь. Не слишком ли надменен человек, провозгласив себя одного разумным на Земле и все проявления разума у животных высокомерно относя к инстинкту? Прежде чем усыпить Ладу, я ставил на ней много опытов. Трудно найти более разумное существо. Обезьяна подражает человеку. Собака же несет службу отнюдь не в подражание, а сознательно выполняя свои обязанности. А преданность? Любовь к хозяину? Самоотверженность? Пес легко приносит себя в жертву вопреки инстинкту самосохранения. А сколько случаев с собаками, горюющими на могилах своих хозяев? Известны даже собаки, тщетно ждавшие у пирса невернувшихся, погибших моряков… Ужель это условные рефлексы? Лада навела меня на многие мысли…
– Расскажите мне о ней, – попросила Вилена. – Ведь я мечтаю занять ее место в камере.
– Об этом мы еще подумаем. А о Ладе расскажу. Представьте себе… у меня был создан прибор, с помощью которого Лада говорила…
Вилена изумленно посмотрела на ученого.
– Удивляться или восхищаться? – спросила она.
– Быть терпеливой. Я объясню вам, почему удовлетворение вашей просьбы я ставлю в зависимость от того, каким проснется это усыпленное семь лет назад существо.
– Так она говорила?
– Разумеется. Собаки ведь не говорят вовсе не потому, что у них не хватает на это ума. Попугаи же говорят. И не только бездумно повторяют. Известны опыты еще двадцатого Бека, когда пара обученных попугаев вела между собой оживленный диалог, насчитывающий пятьсот фраз.
– А Лада?
– Язык у Лады был неудачно устроен, не то что у попугаев. Мне всегда хотелось сделать некую операцию с собачьим языком! Да руки у меня дрожать стали.
Вилена подалась вся вперед:
– И она заговорила… без операции?
Академик улыбнулся. Он подошел к стеклянному кубу и вынул из стоящего рядом шкафа небольшой шлем с пружинками проводов, тянущимися от него к ящику, похожему на допотопный радиоприемник.
– Как известно, – начал академик, – животных уже давно пытались обучать «языку глухонемых», где понятия передаются не звуками, а жестами. Мне этого было мало. Я ждал от собаки большего, чем от мартышки. У человека речь возникает от сокращения голосовых связок и манипуляций языка. Им сопутствуют совершенно определенные биотоки мозга, как предшествуют они любому преднамеренному сокращению мышц тела. Еще в двадцатом веке этим воспользовались, чтобы сделать протез руки, управляемый биотоками мозга, отражающими команды, каковые мозг давал отсутствующим мышцам. Но эти мышцы заменили частями протеза. И «механическая рука», не отличаясь по размерам и форме от нормальной, могла проделывать все, что угодно: управляться с ножом, вилкой, отверткой, даже играть на рояле. Ну а уж ежели так, то отчего же не воспользоваться биотоками мозга, возникающими при желании передать какое-нибудь понятие? Отчего не заставить их управлять специальным аппаратом, имитирующим голос, произносящим звуки, которые складываются в слова? Здесь не было ничего особенного. Ведь если бы подсоединить к собаке протез человеческой руки, она легко научилась бы грамоте глухонемых, их жестам. Кибернетики по моей просьбе решили этот вопрос куда изящнее.
– Удивительно! – только и могла выговорить Вилена.
– Еще бы! – удовлетворенно отозвался академик. – Но я вам расскажу все до конца, вам надобно знать. Перед вами действительно Спящая Красавица из сказки.
– Только наяву.
– Именно наяву. Так вот, этот ящик разговаривал за мою Ладу ничем не хуже человека. Тембр голоса по желанию моей Марии Робертовны (певицей она была когда-то) сделали под приятное контральто. Я и сам попробовал говорить с помощью ящика, не размыкая губ. Получилось! Аппарат подчинился моим биотокам – заговорил. Тогда я стал обучать собаку. Мне необходимо было сделать ее «прототипом разумного существа», а «речь» – немаловажная его особенность. Ладе достаточно было захотеть произнести слово или фразу – и ящик звучал. Долго я бился, чтобы стихийные звуки начали складываться в слова разумной речи. Когда это было достигнуто, вопрос был решен. Теперь собаке достаточно было попытаться что-нибудь сказать, а склонность у нее к этому и прежде была, и аппарат произносил за нее все то, что она сказала бы сама, обладай она нужными органами. Я учил ее говорить не как учат попугаев или щеглов, а как учат детей. И привязался к ней, как к ребенку. И страшно становилось подумать, ради чего я все это затеял. А вы вот являетесь ко мне – усыпите на полвека!..
– Я не могу иначе. Ладу же вы усыпили, хоть она и говорила… почти как я…
– Ну, ну!.. Не спешите с аналогиями. Лада не говорила больше того, что умела передавать и просто взглядом. Не надо думать, что она была мыслителем. Но «говорить ящиком», если можно так выразиться, она научилась. Через него просила меня пойти погулять, дать ей есть, пить, найти Марию Робертовну. Говорила, что очень предана нам и любит нас. И она никогда не лгала. Не умела.
– Должно быть, и любили же вы ее!
– Еще бы! Мы с Марией Робертовной в ней души не чаяли. Мэри особенно любила с ней беседовать. Да и Лада тоже. Она сама подбегала к прибору, который стоял в моем кабинете, и лаем требовала, чтобы на нее надели шлем. Знала несколько сот слов… и даже по-английски. Это все Мария Робертовна!..
– Я уже полюбила ее, свою предшественницу, – сказала Вилена, разглядывая спящую собаку.
– Ее предок был заслуженным воином. В то далекое для нас время Великой Отечественной войны он обнаружил и помог разминировать десять тысяч фашистских мин. А сколько его собратьев оказывали тогда помощь раненым, проносили сквозь шквальный огонь донесения, задерживали шпионов, преступников!.. И все эти услуги принимались человеком от собак без малейшего признания за ними примитивного мышления. Видно, предостаточно в нас высокомерия «богоподобного существа», каковым издревле в силу своего невежества вообразил себя человек.
– Поговорить бы с ней, когда проснется, – мечтательно сказала Вилена.
– Вот! – обрадовался академик. – В этом вся суть. Ежели удастся вам с ней поговорить по душам, ежели окажется она после анабиоза к этому полностью способной, тогда… – И он выразительно посмотрел на Вилену.
– Я на все согласна, на все…
– Приходите завтра. Попробуем при вас пробудить ее… А там видно будет. С родными поговорите… вот что…

Глава пятая. Хуже смерти

Вилена вернулась домой полная надежд, и все без утайки поведала, но… одной только бабушке. Та очень рассердилась, стала упрекать ее в эгоизме и легкомыслии, но тоже никому об этом не сказала.
На следующий день бабушка повела Вилену в Институт жизни за ручку, как когда-то в первый класс школы.
В лабораторию академика Софья Николаевна не пошла. Осталась ждать результатов опыта на улице и все бормотала себе под нос, что вот-де дожила, что вместо собаки внучку на опыт положат.
А внучка ее, Вилена, вместе с академиком Руденко, добродушным толстым профессором Лебедевым из Института мозга и синеглазой лаборанткой Наташей стояла перед прозрачной камерой.
За ночь куб подняли из подвала в лабораторию с пластиковыми стенами. Наташа испуганно косилась на Вилену. Режим подогрева был задан автоматам еще с вечера.
– Пожалуй, наша спящая из стеклянной стала каменной, – сказал Лебедев и, заметив удивление Вилены, пояснил свою мысль: – Хрупкими, как стекло, мышцы становятся при глубоком замораживании. Сейчас они уже отошли. Лишь бы целы остались нейроны мозга.
– Мы усыпляли до Лады предостаточно мелких животных, – заметил академик.
– По прежним вашим опытам, Владимир Лаврентьевич, нельзя было судить о сохранении сознания у подопытных животных.
– Вот теперь будем судить, – сказал академик и выразительно посмотрел на Вилену.
– Атмосфера, давление внутри камеры нормальные, – доложила Наташа.
– Ну что ж… приступим, – вздохнул Руденко. – Придется мне на старости лет быть бородатым принцем. Сейчас мы разбудим нашу красавицу электрическим поцелуем в сердце. Дадим ему импульс, дабы оно начало сжиматься.
Руденко подошел к пульту.
Вилене кольнуло сердце, словно электрод был введен в ее грудь, а не в грудь собаки еще до усыпления.
Тело Лады дернулось, лапы вытянулись, глаза открылись.
– Владимир Лаврентьевич, да она смотрит как живая!
– Она и должна жить, Наточка.
– Взгляд мутный, – отметил Лебедев.
– Пульс учащается, – доложила Наташа. – Дыхание двадцать.
Грудь у лаборантки порывисто вздымалась, словно опыт происходил с нею.
– Живет! Живет! – радостно воскликнула она.
– Будто сама просыпаюсь, – как зачарованная произнесла и Вилена.
– Покуда еще мы вас не усыпили, – проворчал академик.
– Проснулась! Как я рада за вас, Владимир Лаврентьевич! И за вас, Вилена Юльевна! Только… – начала было Наташа и замолчала.
– Надобно скорее ее освободить, – распорядился академик. – Эка опутана, бедняжка, ремнями и пошевелиться не может. – И он направился к двери камеры. – Признаться вам, боюсь я первого собачьего вопроса. – Он посмотрел на шлем, который держал в руках. – Непременно спросит о Мэри… Не всех пробудишь, как Ладу.
Академик, вздохнув, вошел в прозрачную камеру. Спирали проводов от шлема тянулись за ним.
Снаружи было видно, как он подошел к постаменту, как стал ослаблять ремни, отключать провода измерительных датчиков, готовясь надеть шлем на голову собаки.
Профессор Лебедев запечатлевал происходящее портативной видеокамерой.
Освобожденная от ремней собака поднялась, потянулась и сладко зевнула, потом оглянулась на академика и зарычала.
Руденко хотел погладить ее, но она спрыгнула с постамента и отскочила в угол.
– Лада, Ладушка! Да что ты? – ласково говорил ее хозяин. – Поди сюда, хорошая моя, поди. Сейчас поболтаем с тобой. Хочешь?
Собака оскалилась. Академик потянулся к ней, а она цапнула его за руку. Он выронил шлем, держась за укушенную кисть.
– Назад! – крикнул Лебедев, бросаясь в прозрачную дверь и размахивая видеокамерой. – Тубо! Фу! Владимир Лаврентьевич, дорогой, скорее выходите. Типичный случай потери памяти. Она вас не узнала.
– Как так не узнала? Это же Лада! – бормотал академик.
Собака рычала, бросаясь на Руденко.
– У вас кровь, – сказал Лебедев, загораживая академика своим крупным телом и защищаясь от собаки видеокамерой.
– Какой ужас! – воскликнула Наташа.
– Нужна перевязка? Где тут у вас аптечка? – спросила Вилена.
Наташа удивленно посмотрела на нее и выбежала из лаборатории.
Тем временем Руденко выбрался из камеры, а за ним и Лебедев. Пиная невменяемую собаку и отбиваясь от нее, он еле протиснулся через дверь камеры наружу и захлопнул ее за собой.
Наташа вернулась с аптечкой. Вилена уверенно достала бинт и раствор мумие, древнего сказочного заживляющего средства, изготовлявшегося теперь синтетически.
– Уколов против бешенства можно не делать, – бодрился академик. – Анализ ее организма известен во всех подробностях. Вирусов бешенства, безусловно, нет. Она просто меня не узнала спросонья. Вот не думал, что забудет.
– Не узнала? Забыла? Самого близкого, самого любимого человека? – причитала Наташа, вопросительно глядя на Вилену.
– Увы… симптомы ясны. Необратимые процессы в мозгу. Ожило не то существо, что уснуло, – заключил профессор Лебедев.
Вилена бинтовала руку. Вертикальная складка залегла у нее между бровями.
– Ожить и не узнать, – сухим, чужим голосом произнесла она. – Это же хуже смерти.
– Хуже смерти, – подтвердил академик.
Собака опрокинулась на спину и стала корчиться в конвульсиях.
– Наташенька, проследите, что с бедняжкой произойдет, – сказал академик. – Пойдемте в мой кабинет. Надобно поразмыслить… о будущем.
– О будущем! – протестующе воскликнула Наташа. – Разве не ясно? Вы же сами сказали: хуже смерти. Заснуть ради него, а проснувшись – не узнать! Как же можно?
– Наточка, голубушка! Прения сторон еще не начаты.
В кабинете Вилена села на стул, не касаясь его спинки. В висках у нее стучало, мысль лихорадочно работала. Она чувствовала себя так, будто на нее легла вся тяжесть опыта. Крепко сжатые губы, напряженный взгляд говорили об ожесточенном упорстве.
Академик сидел за громоздким письменным столом. А профессор Лебедев грузно шагал по кабинету, разглядывая коллекцию черепов между книжными полками.
Дверь из кабинета вела на веранду, а оттуда в парк.
– Вы же сами все видели. Я готов был помочь вам.
– Бедная Лада, – сказала Вилена и еще плотнее сжала губы.
– Признаться, надеялся я пожить с ней, поговорить у камелька.
– Такая неудача! Такая неудача! – горевал Лебедев.
– Не скажите. Как бы ни было жаль Лады, но отрицательный результат опыта – это тоже результат. И весьма важный. Вот Вилена Юльевна поймет это.
– Прекрасно понимаю, – согласилась Вилена и, пристально глядя на Руденко, спросила: – Но ведь вы не отступите? Будете продолжать опыты?
– Непременно будем. Вошла печальная Наташа:
– Подопытная собака погибла.
Руденко развел руками, повернулся к Вилене.
– Вы сказали, что продолжите опыты. Я готова.
Академик нахмурился:
– Еще себя я бы мог усыпить после неудачи с Ладой, но вас… Простите, я все-таки врач по специальности, – и отвел глаза.
Вилена не успела ответить. Вошел с веранды Виев:
– Прошу простить. Я хоть и не обещал приехать, но, узнав о вашем решении, не удержался.
– Занавес уже опущен, – горестно усмехнулся Руденко.
– Догадываюсь. Рад видеть у вас Вилену.
– А это профессор Лебедев из Института мозга. Знакомьтесь.
– Очень рад. – Поздоровавшись, Виев тотчас обратился к академику деловым тоном: – Не знаю, как вас, Владимир Лаврентьевич, но меня всегда интересует не то, что уже сделано, а то, что надо сделать. Вот об этом мне и хотелось бы побеседовать с вами в любое время, которое назначите.
– Вы человек занятой. Раз приехали, не будем откладывать. Здесь все заинтересованные лица: и профессор Лебедев, и Вилена Юльевна…
– Вот как? – отозвался невозмутимый Виев, совсем не удивившись. – Я, как вы знаете, ставлю вопрос о пополнении вашего спящего царства. Есть добровольцы?
– Да, добровольцы есть. – И академик кивнул на Вилену.
Виев повернулся к ней. Вилена прямо встретила его испытующий взгляд.
– Отрицательный результат – тоже результат, – повторила она слова академика. – Новый опыт необходим, и я готова помочь его провести. Вы знаете, почему мне это очень нужно.
– Это мы знаем, – прервал Руденко. – Но знаем также, что о том, чтобы заглянуть в будущее и остаться в нем, можно пока мечтать. Я тоже не прочь бы. На правах медведя в берлоге.
– Но ведь может оказаться хуже смерти! – напомнила Наташа.
Виев обернулся к ней, все такой же невозмутимый, и, по-видимому, все понял, хотя никто ничего ему не объяснял.
Вилена тоже все поняла. Она не может рассчитывать на этот путь в будущее, к ее Арсению.
Тогда… И словно в озарении она вдруг поняла, как могла бы поступить: «Если в принципе скачок во времени возможен, если его совершают люди на звездолете, а в биованнах совершать пока не берутся, значит…» И она сказала:
– Парадокс времени можно победить парадоксом времени! – И обратилась к Виеву, который смотрел на нее: – Иван Семенович, если не секрет, скажите: возможен ли второй звездный рейс в ближайшее время? Ведь у вас, я знаю, готовился и второй звездолет?
Виев был невозмутим:
– Второй звездный рейс планируется.
– И когда?
– В ближайшие дни будет опубликован план рейса на Этану.
– Этана? Костя говорил, что это в созвездии Гончих Псов. Рела, к которой улетели наши, – в созвездии Скорпиона. Когда оба экипажа вернутся на Землю, они будут сверстниками? Я так понимаю теорию относительности?
– Вы делаете успехи, – пошутил Виев и добавил: – Вернувшиеся будут друг другу современниками, пробыв в разлуке шесть с половиной лет, поскольку до Этаны двадцать два световых года и срок рейса тоже около пяти лет.
– Шесть с половиной лет? – задумчиво повторила Вилена. – Жены моряков прежде ждали мужей из кругосветного плавания семь лет! И пусть мне будет больше тридцати…
– Больше. И намного, – улыбнулся Виев.
– Если бы я ждала на Земле. А если бы я летела?
– Вы? Летели бы? – покосился на Вилену Виев. И опять не удивился.
А вот Руденко, Лебедев и Наташа – те удивились.
Впоследствии Вилена много думала о своем быстром и решительном ответе. Очевидно, сказался и ее характер, и то, что по существу, у нее оставался последний и единственный путь.
– Поскольку Владимир Лаврентьевич не берется меня заморозить, мне остается лететь, – с наружным спокойствием сказала Вилена.
Виев откровенно любовался ею:
– Знаете ли вы, что значит лишний пассажир на звездолете?
– Конечно. Тысячи тонн горючего и конструкций.
– Да. По этой причине в звездные рейсы пассажиров пока не берут. Пассажиром, увы, вам не стать.
– А если не пассажиром? – с задором, но без вызова спросила Вилена.
– Я ждал этого вопроса. Требуются два условия. Вам пришлось бы стать иной, Вилена. Первое – это идти не на подвиг ради своей любви, а на беспримерный риск во имя цивилизации. – И Виев смолк.
– А что второе? – уже взволнованно спросила Вилена.
– Второе – нужно быть столь же необходимой экипажу звездолета, как необходим был ему ваш Арсений. Он и космонавт, и звездный штурман, не говоря уже о его заслугах как ученого.
– Значит, лететь могут только люди, незаменимые в полете, – с обретенным вдруг спокойствием произнесла Вилена.
– Незаменимые, – подтвердил Виев. – Вот если бы вы были математиком, как ваш отец, нейтринным инженером, как француз Лейе, или астронавигатором, как Арсений Ратов, то…
– Сколько времени осталось? – поинтересовался академик Руденко.
– Полтора года.
– Разве этого мало?
– Чтобы стать полезной для рейса? – спросил Виев, рассматривая выразительное лицо Вилены, которое отражало, как спокойствие борется в ней с волнением;
– Необходимой, – по-ратовски кратко сказала Вилена и крепко сжала губы.
– Пожалуй, легче горы сдвинуть, – заметил молчавший до сих пор профессор Лебедев.
– Значит, надо сдвинуть, – убежденно, как умел говорить Арсений, сказала Вилена. – Клин клином вышибают.
Старый академик, откинувшись на спинку кресла, слушал, потом, не выдержав, сказал:
– Ах, доктор, доктор Фауст! Что твой жалкий черт, возвращающий юность, по сравнению…
– С женщиной, – тихо подсказала Наташа.
В этот час родилась новая Вилена.

Часть третья
Память предков

Ила ее ту ла ерасе,
Астранее зила ка селе Итала.

Сияющему свету ласковому этрусков,
Астарте могущественной, всюду сущей в Италии.
Из письма любителя-этрусковеда П. Н. Аркатова автору о «Русинском прочтении золотых этрусских пластинок на жертвеннике в Пирге близ Рима» (по материалам профессора М. Паллотино, Италия)

Глава первая. Протез

Вилена понимала, какой тяжкий труд – в баснословно короткий срок усвоить программу, которую звездолетчики проходили за много лет.
Еще в пору занятий музыкой Вилена проявляла завидное упорство в труде. Но то, что она взялась сделать, по общему мнению, превосходило все возможное. Но она твердо стояла на своем.
Домашние были в отчаянии от ее исступленных занятий. Мать даже слегла. Вилена дежурила у ее постели с книгой по астрономии или по физике в руках.
По выражению ее лица Анна Андреевна поняла, что науки даются ей нелегко. И это оказалось для матери лучшим лекарством. Поверив, что дочь не улетит, она поднялась на ноги. Мудрая бабушка советовала не вмешиваться. Все устроится само собой.
Вилене мало было дня. Она вспомнила о гипнопедии (запоминании во сне) и как-то вечером принесла записанный на ленту курс лекций по физике, чтобы за ночь усвоить несколько глав. Не желая мешать Авеноль, с которой жила в одной комнате, она ушла ночевать в кабинет отца. Бабушка вызвалась посидеть с ней. И обе уснули.
Анна Андреевна слышала из-за двери, как бубнил аппарат:
– Термоядерные реакции в звездолете могут быть основаны на превращении четырех атомов водорода в один атом гелия. При слиянии ядер водорода будет наблюдаться дефект массы, соответствующий выделению энергии по формуле Эйнштейна: Е равно М, помноженному на С в квадрате, где Е – энергия, М – дефект массы, а С – скорость.
– Пусть хоть выспится! – вздохнула Анна Андреевна.
Утром Авеноль в тренировочном костюмчике распахнула дверь в отцовский кабинет.
– На зарядку! Ста-но-вись! – И, вбежав в комнату, включила видеофон.
На экране появилась дикторша, любимица семьи:
– С добрым утром!
Авеноль нажала кнопку, и шторы раздвинулись. Солнце ударило Вилене в глаза, она стала протирать их:
– Что такое? Почему я на папином диване? И ты, бабушка, здесь? Тебе неудобно было сидя спать?
Софья Николаевна потянулась в кресле:
– Как? И я уснула? Вот не гадала!
На экране появилась стройная гимнастка – казалось, будто она рядом с сестрами. Вилена уже выпрямилась, привычно развела плечи.
– Ай да бабушка! – воскликнула Авеноль, заметив, что Софья Николаевна принялась, как и внучки, повторять под музыку движения гимнастки.
– Девочки! Завтракать! – послышался мягкий голос матери.
Уже за столом, когда Анна Андреевна разливала кофе, Юлий Сергеевич спросил:
– Так что же ты помнишь из ночного урока?
– Выдохлась. Не занималась ночью, – призналась Вилена, совершенно забыв о попытке учиться во сне.
– Может быть, и к лучшему, – облегченно вздохнул отец. – Во всяком случае, все же проверим. Ты ничего не знаешь о дефекте массы?
– Он соответствует освобождающейся энергии при термоядерной реакции, – вдруг ответила старая актриса.
– Бабушка! Ты выучила! – всплеснула руками Авеноль.
– Ничего я не выучила, – заворчала бабушка. – Тьфу ты пропасть!.. Сама не знаю, откуда знаю. Правда, роли когда-то на лету запоминала.
– Постойте, постойте! – изумилась Вилена. – А почему я знаю? Я думала, что физику давно забыла. Формула Эйнштейна: Е равно М помноженному на С в квадрате.
– А кофе ты будешь пить, «Це в квадрате»? – хмурясь, спросила Анна Андреевна.
– Где Эм – дефект массы, – продолжала Вилена, – а Эс…
– Скорость света, – подсказала бабушка.
– Поздравляю! – поднял чашку, как бокал, Ланской. – У Вилены новый конкурент. В звездный рейс полетит Софья Николаевна!..
– Ой как здорово! – хохоча, воскликнула Авеноль. – Почему у нас в школе так старомодно? Даже не позволяют спать на уроках!
– Все это значительно серьезнее, – сказал Юлий Сергеевич. – Во всяком случае, Вилена, после завтрака я с тобой займусь.
И Юлий Сергеевич проверил свою дочь. Ему стоило большого труда сдержать себя и говорить мягко:
– Видишь ли, Вилена. Гипнопедия – метод, конечно, известный еще с двадцатого века. В сочетании с дневными занятиями он помогает изучению иностранных языков, способствуя запоминанию многих новых слов. Но твоя задача значительно сложнее. Мало запомнить, как невольно получилось с бабушкой, надо понять, скажем вот, теорию относительности Эйнштейна.
– Я старалась еще в школе. Но такая теория противоречит здравому рассудку. Почему скорости, складываясь, все же не могут быть выше предела? Я еще девчонкой бунтовала. Может быть, я просто неспособная?
– Дело не в способностях, а в сроке.
Но Вилена и слышать не хотела, что срок мал.
Отец скрепя сердце стал руководить ее занятиями, утешая жену, что выполнить замысел Вилене все равно не удастся и никуда она не улетит.

Для Вилены не существовало ничего на свете, кроме ее книг. Напрасно Авеноль уговаривала ее зимой пройтись на лыжах, тщетно заманивала ее уже летом поплавать с аквалангом.
Время шло. Надежд у Вилены оставалось все меньше, спокойнее становились ее родные.
Каждое утро контейнер электромагнитной почты доставлял Вилене букет красных гвоздик.
Несколько раз с помощью видео появлялся Шилов. Но Авеноль сумела разузнать, что цветы не от него. Он не любит красный цвет, он его раздражает.
Вилена отказывалась от любых развлечений, которые предлагал ей Шилов. Анна Андреевна хваталась за голову. Авеноль была довольна. Она объявила сестре:
– Ты хочешь улететь к звездам? А я стану русалкой. Пожалуйста, не улыбайся. Я нашла себя. И поняла, в чем будущее человечества. На Земле рождается столько детей! А семьдесят процентов земной поверхности заняты океанами. Надо сделать водную среду обитаемой для человека. Буду сидеть под водой и месяц и два и делать все самое невозможное, пока не докажу вместе с друзьями, что можно целым народам жить в океане!
Но Вилена могла думать только о подготовке к звездному рейсу. Она уже давно не относилась к нему как к средству догнать Арсения во времени. Чтобы стать достойной звездного подвига, оказывается, требовалось совершить подвиг земной. И не для себя, а для всего человечества.

В осенний хмурый день к Вилене пришел посетитель.
Бабушка осторожно вошла в ее комнату и многозначительно сказала:
– К тебе, Вилена. Один молодой человек. Волосы до плеч, как у принца. И давно ждет. Просил не беспокоить тебя, если ты занимаешься. Только я сказала, что ты всегда занимаешься. Ты уж обойдись с ним… по-хорошему.
Вилена вышла из своей комнаты. Несмотря на усердные занятия, она выглядела такой же подтянутой, строгой.
Ваня Болев смущенно вскочил под ее пристальным взглядом. В руке у него был небольшой чемоданчик.
– Здравствуйте, Ваня!
– Простите меня… я помешал занятиям.
– Разве можно помешать? Мне мешает собственная голова, – усмехнулась Вилена.
– Собственная голова? – почему-то обрадовался Болев.
Вилена удивленно посмотрела на него.
– Простите, – сухо сказала она. – Надо сегодня еще так много сделать. Готовлюсь к экзаменам, – и Вилена опять усмехнулась.
– Так я потому и пришел! – оживился Ваня.
– По поводу моих занятий? – удивилась Вилена. – Что тут можно придумать! Мало запоминать – надо понимать. Не годится голова.
– Вот, вот! – снова обрадовался Болев. – Потому я и пришел.
Они сели.
– Я все время узнавал, как у вас идут дела.
– Вы узнавали? У кого?
– Я и Костя. Помните его? Мы поочередно звонили вашему папе.
– Он ничего мне не говорил.
– Мы просили его об этом. Мы следили за вашими успехами. И пришли к выводу. Запомнить в такой срок все, что требуется, вам невозможно. Я просчитал это на электронной машине. Астрономические цифры. Превосходит человеческие возможности.
– Ну вот! Благодарю вас за помощь и ободрение, – с горькой иронией сказала Вилена.
– Зачем эти слова, пустые и лживые?
– Поверьте, сейчас меня никакие слова не интересуют…
– Нет, это вас заинтересует, если… Вилена устало повернулась к Болеву.
– Что если?
– Если вы на все готовы.
– Разве меня надо еще спрашивать?
– Я потому и пришел к вам, – быстро заговорил Болев. – Вы можете меня выгнать. Можете объявить маньяком, но я вижу для вас один только выход.
– Все-таки выход?
– Да, вы сможете сдать экзамен на нейтринного физика, если…
– Я и так перегрузила свой мозг… до отказа.
– Я кое-что придумал и снова покушаюсь на ваш мозг.
– Хорошо, что на мозг, – усмехнулась Вилена.
Ваня Болев смутился, потупил глаза:
– Я уже давно… понял.
– Так что же мой мозг? Не выдержит, взорвется?
– Только магнитная память электронной машины способна вместить все необходимые знания.
– И что же? Мне теперь стать электронной машиной?
– Я это и предлагаю, – обрадовался Ваня.
Вилена встала прямая, упругая. Пронизывающе посмотрела на него. Ваня тоже вскочил:
– Я работаю над проблемой машинной памяти. Можно использовать портативную кибернетическую машину, которая запомнит уйму необходимых знаний.
– Машина, но не я!..
– Машину сделать частью вашего мозга.
– Заменить мой мозг электроникой? – гневно спросила Вилена и опять пристально посмотрела на Болева.
– Нет. Что вы!.. Только ввести в ваш мозг электроды, платино-иридиевые электроды… какую-нибудь сотню… Животным ведь вводят.
– Животным?
Ваня торопливо объяснял:
– Портативная машина памяти всегда будет с вами. Ею станут управлять биотоки вашего мозга. Заключенные в ней знания непосредственно передаются ему…
– Болев! – властно перебила Вилена.
– Я воспользовался готовым комплексом памяти и только насытил его. Вот в этом чемоданчике или сумочке, называйте как хотите, заключены все нужные вам для экзамена познания. Считайте это электронной шпаргалкой или справочником… Только пользуйтесь! – и Ваня протянул Вилене небольшую кожаную сумку, которую она приняла за чемоданчик.
Вилена взяла ее и приложила к уху:
– Как же мне узнать, что здесь таится?
– Согласиться. Я не знаю, как это делается. Вероятно, придется остричь волосы. Ну и побрить голову… Я не нейрохирург.
– Вы с ума сошли!
– Вот этого я больше всего и боялся, – упавшим голосом сказал Болев. – Я, признаться, попробовал написать стихи про древнего царя Птолемея. Вы знаете легенду о созвездии Волосы Вероники? Пряди рассыпанных звездочек…
– Знаю, знаю! Напоминали отстриженные волосы жены Птолемея. Милый, милый Ваня! В своих стихах вы уже предлагали мне стать Спящей Красавицей, дождаться принца в ледяном гробу. Теперь вы хотите…
– Только счастья! Вашего счастья!..
– Вы, должно быть, все-таки станете поэтом. Не думайте, милый Ваня, что я испугалась. Рискуя жизнью, о волосах не плачут. Нет, я отказываюсь от вашей чудесной электронной шпаргалки совсем не поэтому.
– Отказываетесь? – не веря ушам, спросил Болев.
– Подумайте, что вы мне предлагаете? Протез мозга? Разве я захотела бы заменить свои ноги самыми красивыми колесами?
Ваня смущенно посмотрел вниз и покачал головой.
– Почему же я должна перестать быть человеком в самом главном? Почему должна пойти на симбиоз женщины с машиной, дополнить свою голову протезом? Нет, Ваня, я хочу выиграть сражение, оставшись человеком, показать, на что способна, если иду на все…
– Как жаль… Я думал… войдя в звездолет и вспомнив о Волосах Вероники, вы этим включили бы одну электронную ячейку…
– Милый Ваня. Я и так обязательно, когда войду в звездолет, вспомню Волосы Вероники, а главное, вас. Я ведь давно все поняла… – без всякой электроники, и я не знаю, как благодарить вас за подарок, который не смогу принять.
– Простите меня… Я не знал, что вы такая… Я – глупец. Я… я искал…

Я искал до скончания дней
В запыленных, зачитанных книгах
Сокровенную сказку о ней…

– Я тоже искала сказку, – сказала Вилена и чуть виновато, но твердо посмотрела на него своими зеленоватыми глазами. – Но видите, нашла совсем не сказку. – И она отдала ему чемоданчик.

Глава вторая. Память предков

– У нас в Нидерландах в старые времена говорили: «Бог создал мир, а Голландию – голландцы».
Вилена пристально посмотрела на своего спутника, потом вокруг.
Великолепное шоссе напоминало родную страну. Но здесь оно тянулось вдоль прямолинейного канала, рядом мелькали мачты монорельсовой дороги. Шоссе проходило ниже уровня воды в канале. Поэтому суда на подводных крыльях, казалось, мчались навстречу и готовы были перелететь через шоссе.
У инженера тен-Кате, встретившего Вилену на аэродроме, машина была на воздушной подушке.
В облике инженера было какое-то несоответствие, в котором Вилене хотелось разобраться. Был он еще молод, хотя и лысел, ростом невысок, рано пополневший, сидел сутулясь и сбоку казался унылым. Но стоило поймать его взгляд, как это впечатление исчезало: горящими глазами жадно смотрел он перед собой, словно старался все заметить, все впитать в себя. Говорил он тоже в полном противоречии со своим обликом, убежденно и с увлечением. Должно быть, где-то внутри, решила Вилена, он был столь же романтичен, сколь обыденен с виду.
– Голландцы вот уже тысячу лет отвоевывают землю у моря, – снова говорил тен-Кате. – Мы едем по былому морскому дну.
– По польдеру? – Вилена пристальным взглядом окинула поля, разделенные на аккуратные прямоугольники и возделанные с особой любовью.
– В былые времена фермер передавал свое хозяйство старшему сыну, а младшие отправлялись искать счастья. За морем вырос город Нью-Амстердам, который зовется теперь Нью-Йорком. Голландцы основали Бурскую республику в Африке, наводнили Индонезию. Они или растворялись среди заморских народов, или возвращались обратно. В Голландии становилось тесно.
– Какая удивительно ровная страна, – заметила Вилена.
– И без гор, и без лесов, – подхватил ее спутник. – Нидерланды – в переводе «нижняя страна». У нас есть древняя поговорка: «Держи ноги сухими». Наши предки застали здесь болота и себшу, смесь грязи и соли. Они осушили страну, перерыв ее сетью каналов и перекачав в них воду с помощью ветряных мельниц. Начали наступать на море, оградив страну дамбами.
– Всегда восхищалась.
– Я потому напомнил вам об этом, что мечтаю отодвинуть дамбы еще глубже в море, отвоевать у него плодородных земель не меньше, чем осушено за тысячу лет. До вступления Голландии в Объединенный мир этот проект считали невыполнимым… – Он встретился глазами с взглядом Вилены, живым, пожалуй, даже выпытывающим.
– Почему? – спросила она.
– Но ведь вы пианистка, – сказал он, смотря уже в сторону.
– Но теперь изучаю технику. И ради этого еду к вашему отцу, рассчитываю на его помощь.
– Земляные работы – самые тяжелые. Нужно перебросить в море миллиарды кубометров камня, песка, цемента для плотин. Но без этого можно обойтись, если построить дамбы из морской воды.
– Заморозить ее? Но сколько же надо холодильных устройств?
– Если использовать давнюю дружбу голландцев с ветром, можно за его счет и заморозить дамбы, а потом и поддерживать их в замороженном состоянии. – И, увлекшись, он стал объяснять: – Опустить в морскую воду каркас из труб и пропустить по ним холодильный раствор. А когда вода замерзнет, трубы вытащить. Холодильный раствор заполнит отверстия во льду, не позволяя ему оттаять. И никакого цемента! Так сделали у вас в Арктике. Я тут ничего не изобрел.
– Мне это нравится. Ледяные берега. Красиво.
– Не сочтите меня назойливым, почему вы, знаменитая пианистка, интересуетесь техникой?
– Мне это необходимо.
– Для жизни?
– Для счастья.
Молодой инженер умолк, бросив смущенный взгляд на свою спутницу.
Машина свернула с магистрали и перешла с воздушной подушки на колеса.
Теперь они ехали уже более узкой дорогой между возделанными полями, поразившими Вилену своей расцветкой.
– Тюльпаны! – сдерживая себя, сказала она. – Голландские тюльпаны!
– Теперь голландские, но ввезены сюда из Турции в XVI веке. Как раз тогда Голландия покрывалась ветряными мельницами, сделавшими ее самой энерговооруженной и передовой страной Европы. Потому к нам и приезжал русский царь Петр.
– Он ценил трудолюбие. Говорят, у вас матери показывали своим малышам их ручонки, на которых линии складываются в букву М, а если смотреть наоборот, то в букву W.
– Верно. Мене – человек. Верк – работа. Да, так в былые времена отгадывали судьбу, зная, что она неотделима от труда. Может быть, потому трудовая Голландия так легко вошла в семью народов Объединенного мира.
По сторонам дороги мелькали каменные домики ферм. Часто их окружали рвы с водой, через них были переброшены мостики. За рвами расстилались поля выращенных цветов.
– Почва в Голландии взлелеяна поколениями. Недаром в мрачные годы мировой войны двадцатого века эта почва вывозилась в гитлеровскую Германию как ценный военный трофей, – продолжал инженер занимать гостью.
Вдали показался странный холм со срезанной макушкой. Словно огромный стол стоял среди равнины. На нем в листве деревьев проглядывали старинные черепичные крыши. На крутом склоне холма виднелись древние почерневшие деревянные сооружения – защита от морских волн.
– Причуда отца, – указал на них тен-Кате. – Не позволяет убирать. Память предков! Даже старые причалы сохраняет. Видите вверху просмоленную лодку? Редкая древность.
– Значит, остров не среди моря?
– Среди поля – среди бывшего моря. Но зовется островом. На нем и помещается клиника отца. Мы приехали.
Они поднимались по выбитым в скале ступеням, пока не оказались на поверхности бывшего острова. Вилена окинула пристальным взглядом поля и представила себе морскую даль и домотканый парус в синеве. Ветер дул ей в лицо, развевая платье.
– Море прорывалось сюда дважды: в двенадцатом веке в небывалый шторм и потом в двадцатом, когда гитлеровцы, проиграв войну, взорвали дамбы.
– Войны теперь невозможны, а против штормов вы воздвигнете надежные ледяные дамбы, увеличив территорию Голландии.
– Может быть, не только Голландии, но и всего Объединенного мира. Осушить бы все материковые отмели! Это дало бы человечеству вторую Евразию!
Он вел ее по парку. В аллеях встречались одинокие больные.

Профессор Питер тен-Кате-старший ждал Вилену, но не вышел ее встречать.
Невысокий, как и сын, но отяжелевший, с заметным брюшком, он не хотел поддаваться возрасту и довольно старомодно боролся с ним. На голове у него были тщательно уложены редкие крашеные волосы. Несовременные пышные усы его – тоже крашеные.
– Очень рад вашему приезду, – сказал он Вилене звонким голосом. – Мой друг академик Руденко просил меня принять вас.
Вилена, пристально всматриваясь в него, решила, что ему не дать его семидесяти пяти лет. Если бы он прочел мысли своей новой пациентки, то был бы очень доволен.
Профессора срочно вызвали в операционную, и он, извинившись, ушел.
Вилена осталась его ждать, вспоминая, как впервые услышала о нем.

Академик Руденко не забыл о Вилене после трагедии с Ладой. Однажды, выйдя в общую комнату, Вилена увидела за семейным столом профессора Лебедева из Института мозга.
Авеноль суетилась около контейнера электромагнитной почты, очевидно заказав что-то в магазине. Софья Николаевна и Анна Андреевна хлопотали у стола. Папа занимал гостя. Вилена услышала слова отца:
– Я сам хотел везти к вам Вилену. Губит свой мозг.
– Начатый ею эксперимент беспримерен. Вот и она! – Профессор обратился к Вилене. – Надеюсь, вы не забыли меня и простите за вторжение? Владимир Лаврентьевич так заботится о вас!
Вилена улыбнулась.
Гостя усадили за стол. Вилена удивилась обилию блюд. В их спартанском доме не принято было много есть. Лебедев шутливо потирал руки. Интересовался, как у Вилены идут занятия.
– Жаль, не научились еще прививать человеку нужные способности, – ответила она.
– Вам ли не благодарить предков за гены музыканта?
– Но мне нужны гены математика-отца или далекого предка по материнской линии – физика Ильина.
Так зашел разговор о памяти предков.
– Она существует, – решительно заявил Лебедев. – Есть знания, опыт жизни, передаваемые по наследству. Волчонок, лисенок играют в охоту. Мы это называем инстинктом, не понимая сущности.
– Вы отрицаете инстинкт? – спросила Анна Андреевна.
– Не отрицаю, а пытаюсь объяснить… без чванства гомо сапиенса. Птицы знают маршруты перелетов, рыбы – пути нереста. Бобры умеют строить инженерные сооружения, не заканчивая институтов. А человек…
– Что человек? – подняла глаза Вилена.
– Человек все-таки загадка, – вздохнул толстяк, вытирая губы салфеткой. – Возьмите его мозг. В нем нейтронов что звезд в Галактике. А сколько мы используем? Весьма малый процент.
– Как жаль, – отозвалась Вилена, хмуря брови.
– Знаменитый голландский ученый Питер тен-Кате называет белые пятна на полушариях мозга материками сюрпризов.
– Не там ли хранятся знания предков? – спросил Ланской.
– А как иначе объяснить, что один человек, упав с лошади, заговорил вдруг на древнегреческом языке, которого не изучал? Или: почему в двадцатом веке английский пьяница-моряк Эдвард Смит, напиваясь, изъяснялся на арабском языке и отменно бранился на забытых средневековых диалектах? И, трезвея, сразу забывал.
– Во всяком случае, естественно объяснить это памятью предков, – сказал Юлий Сергеевич. – Добавлю: многим приходилось испытывать странное ощущение: как будто это со мной уже было, хотя быть этого не могло!
– Дежавю. Так в медицине зовут подобное нервное расстройство.
– Расстройство? – переспросила Вилена. – А полеты во сне? Без крыльев, без всяких усилий взмываешь, как при невесомости. А летают во сне все.
– Возможно, и не расстройство, а тоже проявление наследственной памяти, далекое воспоминание из чужой жизни. Голландский ученый тен-Кате делает дерзкие опыты, пробуждая у своих пациентов память предков.
Вилена, сощурясь, пристально смотрела в окно на бегущие облака. Ею овладела мысль обратиться к этому профессору через академика Руденко. Если бы он попросил тен-Кате принять ее!

И вот она сидела теперь в старинном рыбачьем домике бывшего острова, снова готовая на опасный эксперимент. Было бы неверно думать, что она не боялась. А вдруг она станет идиоткой? И она невольно повела плечами, но, тотчас же овладев собой, расправила их.
Профессор тен-Кате вернулся из операционной, довольно потирая руки.
– Вы очень смелы. У меня еще не было полной удачи, – сказал он Вилене.
Она твердо ответила, посмотрела ему в глаза:
– Теперь будет.
– Наши предки слишком мало знали по сравнению с теперешним временем.
– А их способности можно во мне пробудить? Старый профессор улыбнулся:
– Хотите заполучить частичку их «я»? Именно этим мы и занимаемся. Все ли вы взвесили? Имеете ли представление о механизме памяти?
Вилена готовилась перед отъездом сюда. Она знала, что современные физиологи проводят аналогию между живым организмом и кибернетической машиной. Главная отличительная черта живого – способность принимать информацию извне и реагировать на нее… Даже у дождевого червя наблюдаются такие процессы. Ячейки памяти расположены у него в хвосте. У большинства животных – в центральном мозговом образовании. Впрочем, есть и память мышечная. Вилена слишком хорошо знала о ней – ее пальцы сами воспроизводили наизусть в строго определенном порядке тысячи движений с поразительно точными интервалами, записанными композиторами в нотах. С кибернетической точки зрения в мышцах существовали элементы логической памяти.
Механизм памяти, как поняла Вилена, у живых существ в принципе не отличается от машинной памяти электронного устройства. Но если у кибернетиков элементы запоминающего устройства намагничиваются или заряжаются статическим электричеством, или, как в современной машине звукозаписи, в запоминающем элементе происходит смещение молекул, то у живых организмов все основывалось на химических реакциях в клетках, хранящих в результате химического соединения полученную информацию. Однако молено было представить себе и клеточки, в которых запоминающие химические реакции уже произошли, и это отразилось в коде наследственности, по которому воспроизводится новое живое существо. Оно появится на свет вместе с клеточками, запомнившими информацию, полученную теми, кто дал в поколениях жизнь наследнику.
Ученые разделили память на активную и пассивную. Активная обусловлена существованием клеточек, готовых запоминать. Пассивная же – образованием клеточек, уже как бы заранее измененных в результате давнего запоминания. Поэтому живые существа, будь то кит или комар, формируясь соответственно с расположением цепочек из молекул нуклеиновых кислот, получают не только плавники, крылья и ноги, но и какую-то часть мозга с уже «сработавшими во время жизни прародителей клеточками, носителями памяти». Эта наследственная память передает детенышам такие знания, которых те при короткой своей жизни никак не могли получить. Этот феномен назвали инстинктом, передающимся из поколения в поколение. Особенно ярок пример из жизни таких «общественных» насекомых, как муравьи или пчелы. Наследственная память помогала любым видам животных в их борьбе за существование.
Очевидно, человек не мог быть исключением из общего правила. Но его пассивная память из-за активности мозга уступает памяти живой, отодвигается на далекий задний план и проявляется лишь в исключительных случаях.
– Вы готовы на все? – спросил профессор тен-Кате. – Я тоже готов помочь вам, но… не скрою, боюсь, как бы пробужденные в вас древние комплексы не заслонили современность. Но я надеюсь на успех. Вам предстоит подготовиться. Вас проводит сестра ван Дейсс. – Последние слова он произнес, включив переговорное устройство.
На пороге появилась высокая худая сестра ван Дейсс. У нее были тонкие губы и строгие глаза, а на голове – сложное белое сооружение. Она повела Вилену в отведенную ей комнату.

Операционная профессора тен-Кате ничем не напоминала хирургическую, если не считать того, что стены ее были выкрашены тоже в черный цвет, как и в операционной академика Руденко.
Черными были и огромные щитовые панели, на них выделялись желтые циферблаты, по преимуществу прямоугольные.
И Вилене сразу вспомнилась рубка управления звездолета, какой она увидела ее во время видеосвидания. Стало как-то легче. Если все будет удачно, то она войдет все-таки в такую же рубку.
– Готовы ли вы, смелая женщина? – ласково спросил профессор, с улыбкой вставший из-за пульта ей навстречу.
Вилена не видела, чтобы до этого он улыбался, – около глаз у него появились морщинки, похожие на трещинки.
Усадив Вилену в кресло, тен-Кате пошутил:
– Не сочтите это за такие древности, как зубоврачебное кресло или электрический стул, – и сам же засмеялся.
Вилена осталась серьезной.
Сестра ван Дейсс подошла к ней с огромным шлемом, от которого тянулись к черному пульту пружинки проводов.
Вилена вспомнила о говорившей Ладе.
Когда Ланской-Ратовой надевали на голову шлем, она зажмурилась, но заставила себя открыть глаза. И ей представилось, что на нее надели космический шлем.

Глава третья. Сверхвоспоминание

Вернувшись после эксперимента тен-Кате домой, Вилена каждую ночь стала видеть страшные сны.
…Маленькая гривастая лошаденка скачет под ней ровным махом. Высокие пахучие травы бьют ее по лицу. С бугров видна степь, вспененная ковыльной сединой, и волны холмов на горизонте.
Все быстрее скачка. Ветер воет в ушах, и стрелы свищут у самого уха.
Черной тучей высыпали из засады враги. Звенят клинки, сшибаются кони, встают на дыбы, падают вместе со свирепыми всадниками в траву.
Как странно было Вилене чувствовать в себе бешеную ярость, кровь, свою и чужую, боль и опьянение битвой…
Проснувшись, Вилена долго не могла прийти в себя. Как могла она убивать? Ей казалось, что она живет странной, новой, совсем не ее, Вилены, но притягивающей к себе чьей-то жизнью…

Торжественно-печально опускают в открытую могилу тело вождя. Под руку ему кладут, чтобы удобнее было схватить, лук и колчан со стрелами. Удар кривого меча – и валится на край ямы мохноногий конь. Его стаскивают вниз за хвост и длинную гриву. Женщины покорно стоят на коленях. Лица их скрыты распущенными волосами, которые достают до комков рыжей, выброшенной снизу земли…
Вилена проснулась в холодном поту.

Сверкает отраженным солнцем морской простор. Сияющая синева моря, неба и свежий ветер наполняют Вилену безотчетной радостью. Ее длинная одежда ниспадает крупными складками. На берег с корабля сходит загорелый горбоносый бородач. Рабы несут тюки привезенных товаров.
Высятся стены, словно сложенные из скал. У ворот бородатые стражи в огненных шлемах, с огненными копьями.
И вот Вилена на базаре, ярком, шумном, пестром… Разноречивый говор напоминает гомон птиц.
На камнях у мощеной дороги с выбитой в ней колесницами колеей сидит купец. Он разложил перед собой браслеты, серьги, кольца.
У Вилены (всегда равнодушной к украшениям) дух захватывает теперь от их красоты. Ее сжимают со всех сторон, толкают локтями молодые женщины со множеством косичек, спадающих на плечи. Вилене жаль просыпаться – она хочет снова и снова переживать непосредственность наивной покупательницы.

Золотая пластинка с письменами сверкает в лучах солнца. Нужно распластаться на жертвенном камне, повторяя: «Ила ве ту ла ерасе нак к иавил же урвар те си амеит еле илаквеала се как Астранес зила ка селе Итала».
Утром Вилена ловит себя на том, что повторяет эти странные слова. Юлий Сергеевич педантично записывает их.
Профессор тен-Кате предупредил его, что наследственная память у Вилены будет просыпаться постепенно. Нужно обязательно отметить, какой период яснее всего всплывает в ее сознании. Может быть, потребуется еще один сеанс.
Профессор Ланской, тщательно ведя дневник снов своей дочери, сокрушался:
– Каспарян, тот сразу бы определил, что это за язык. Попробуй перевести хотя бы смысл.
К величайшему изумлению Вилены, ей не составило это никакого труда. Она произнесла нечто вроде заклинания:

Сияющему свету ласковому
Эрасов
даю, как принес,
ей уготовленное,
теми же именами священными
поклявшись это дать
Астранес могущественной,
всюду сущей в Италии…

– В Италии, – задумчиво сказал профессор Ланской. – Во всяком случае, ничего похожего ни на один живой или мертвый язык. И уж, во всяком случае, это не латынь. Астранес? Что это за божество? Может быть, Астарта?
И вдруг он понял:
– Эрасов, говоришь ты? Но ведь это, очевидно, этрусков!
И Вилену свели с этрусковедами. Они показали тексты на знакомых ей золотых пластинках жертвенника и были потрясены. Оказывается, она настолько хорошо знала этрусский язык, что могла исправить переводы, сделанные за последние столетия, на основе корней древних славянских слов.
Авеноль, узнав об этом, решительно заявила:
– Этруски – русские. Только древние. Всегда так думала.
Юлий Сергеевич рассмеялся:
– Устами младенца глаголет истина.
– Во-первых – не младенца, а потом, что такое уста и что такое глаголет? Несовременно.
– Во всяком случае, современные лингвисты допускают, что это действительно так – родство этрусского языка с древним славянским.
Вилене нужно было перенести удар. Тен-Кате ошибся. Он пробудил в ней слишком давнюю память, полезную науке, но бесполезную ей.
Как это ни было курьезно, но Вилена думала о своей судьбе будущей звездолетчицы на этрусском языке. Правда, не хватало понятий. В голове была мешанина из древних и современных слов.
Юлий Сергеевич осторожно посоветовал ей остановиться. Нельзя искушать судьбу, а вернее, науку с ее исканиями. Второй эксперимент может быть менее удачным, если не трагическим.
Но Вилена уже уподобилась лыжнику, несущемуся для прыжка с трамплина – останавливаться было уже нельзя.
И она снова улетела в Голландию.
После второго сеанса в клинике тен-Кате Вилена вернулась домой сама не своя. Бабушка и мама причитали.
Кошмары начали мучить Вилену еще сильнее, но она не могла уже без них обходиться и с нетерпением ожидала вечера, чтобы забыться тяжелым, беспокойным сном, жить чужой, непонятной жизнью.
Бабушка рассказывала, как перепугалась, когда Вилена закричала во сне:
– Орудия выкатить! Прямой наводкой по головному танку… Огонь!
Вилена металась по кровати, стонала, звала кого-то. Бабушка разбудила ее.
– Как хорошо! Мне снилось, что я ранен, – обрадовалась Вилена, вцепившись в бабушкину руку.
– Ранена, – поправила та.
– Нет, ранен. Второе орудие моей батареи погибло под гусеницами! А какие были ребята! Орлы! Точно.
– Что ты, внученька. Танки сейчас разве что в музее можно отыскать.
– Ах, бабуля, бабуля! Это ужасно! – твердила Вилена. – Неужели люди жили так? Меня только что понесли в медсанбат.
– Ну знаешь ли! Доэкспериментировались на тебе. Если не медсанбат, то врач требуется.
Она была права. Врач был нужен, и его пригласили. Он стал неотступно наблюдать за Виленой. Это был профессор Сергей Федорович Лебедев из Института мозга.
В отличие от родных Вилены он не впадал в панику, считал, что причин для беспокойства нет.
Но Вилена беспокоилась не о себе, а о том, что происходит в ночной ее жизни, которая была и ее, и не ее, а кажется, давно погибшего под Берлином человека, и была не менее ярка, чем дневная.
Вилена видела себя на больничной койке в госпитале. Нога была изуродована, загипсована и «изуверски» подвешена на блоке. Лежать можно было лишь недвижно на спине, и все время думалось, думалось, думалось…
И думы эти были для нее так ясны, что утром она звала отца и говорила:
– Я по ночам все думаю, размышляю… Спи я сейчас, я тебе все это рассказала бы на математическом языке… Но теперь мне легче показать на пальцах, ты уж прости: во сне я математик, а просыпаюсь… не то!
– О чем же ты размышляешь по ночам?
– О строении вещества.
– Вот как? А знаешь ли ты, что в нашей фамильной хронике есть упоминание: этими вопросами занимался дальний твой предок по матери физик Ильин еще в двадцатом веке.
Вилена пересказала последний сон:
– Над головой у меня висела под потолком люстра. На внешнем ободе было четыре электрические лампочки, на внутреннем – три.
– Люстра?
– Она представлялась мне моделью микрочастицы.
– Какой же? Микрочастиц сейчас известны сотни.
– Нет. Я хорошо помню, что их насчитывалось шесть.
– Так и есть. Середина двадцатого века.
– Но мне все они представлялись различными состояниями одной и той же микрочастицы. Электрические заряды-лампочки вращались в ней с различными скоростями, близкими к скорости света.
– Извини, в этом случае твоя микролюстра должна была бы излучать энергию. И скоро «сгорела» бы.
– Нет. Внешние лампочки были белые, а внутренние синие. Это как бы разные по знаку электрические заряды. И они взаимно компенсировали излучение каждого «обода» с лампочками.
– Но ты сказала, что их разное число. Как они могли компенсироваться?
– Внутренние лампочки вращались быстрее. Главное свойство вещества, как я была уверена, – устойчивость и энергетическая уравновешенность.
Отец с интересом прислушивался, к ее «формулировкам», раньше столь ей неприсущим, и подталкивал ее к развитию мысли:
– Если лампочек на внешней орбите на одну больше, чем на внутренней, то этим определяется заряд частички?
– Верно! – обрадовалась Вилена. – Если число белых и синих лампочек одинаково, то это нейтрон.
– Если белых больше на одну, то протон? – подсказал отец.
– А если синих больше, то электрон.
– Значит, частичка одна, состояния ее разные? Но раз нет излучения энергии во внешнюю среду, частичка не расходуется? Так? – заключал он. – Во всяком случае, здесь есть о чем подумать.
И профессор Ланской отправился в Институт истории физики и откопал в архивах давнюю работу Ильина, в свое время отвергнутую, а потом забытую. Она была основана не только на наглядном представлении о строении микрочастиц, но и на новаторских математических приемах.
Начиная с двадцатого века физика развивалась другим путем. Математический аппарат, крайне сложный, но доступный математическим машинам, позволял не пользоваться наглядными картинами, находя математические ответы на возникающие у физиков вопросы.
Однако в том же двадцатом веке видный физик того времени Нильс Бор, как раскопал Ланской, высказал мысль о кризисах знания в физике. Они возникали из-за переизбытка знаний. Зачастую до конца непознанное явление все же объяснялось и даже предсказывалось. Но достаточно было появиться какой-нибудь загадке (вроде опыта Майкельсона о независимости скорости света от скорости движения наблюдателя), чтобы предшествующие этому и такие удобные представления рушились, уступая место новым. В опыте Майкельсона было доказано, что скорость света не зависит от скорости движения Земли. Получалось, что скорость света нельзя было складывать с какой-либо другой скоростью. Понадобилась «безумная», как выразился Нильс Бор, идея Эйнштейна, чтобы объяснить все. Былая механика Ньютона оказалась действительной лишь в определенных пределах малых скоростей. Поддерживал Эйнштейна – его почти никто не понимал – Макс Планк и шутливо подбадривал ученого, говоря, что «новые теории никогда не принимаются. Они или отвергаются, или вымирают их противники».
– Не знаю, насколько «безумны» припомнившиеся тебе мысли Ильина, – сказал Ланской дочери, вернувшись из Института истории физики. – Но, во всяком случае, стоит вспомнить слова Ленина о неисчерпаемости электрона…
Анна Андреевна сердилась на мужа. Ей казалось, что он нарушает семейный сговор и помогает дочери попасть на звездолет.
А Юлий Сергеевич вовсе не пытался помочь дочери улететь. Он просто, как ученый, увлекся давними, забытыми идеями. Оказалось, что «грубые» представления о «микролюстре» из снов Вилены позволяли с помощью сложного математического аппарата вывести формулы для всех параметров любой из микрочастиц, как бы коротко они ни жили, и объяснить, что они не могут долго жить из-за неустойчивости.
В своем Кибернетическом центре профессор Ланской попытался сделать то, что в свое время не успел сделать забытый Ильин: подсчитать параметры различных элементарных частичек. Он пришел к дочери с загадочным лицом.
– Не знаю, как все сотни микрочастиц, – встречая его, сказала Вилена, – но известные мне шесть первых частиц… все получается точно, как в экспериментах. Как раз сегодня ночью я уточняла (или уточнял, не знаю, как сказать!) эти цифры.
– Любопытно, – заинтересовался отец. – Во всяком случае, давай сверим, если ты запомнила.
– Конечно, запомнила. Я ведь теперь уже другая, не та, что побаивалась математических задач, от которых отвыкла, играя на рояле.
– Я записываю. Говори.
– Пожалуйста.
Вилена, легко оперируя такими «заумными» понятиями, как «спин» (характеристика «микроволчка»), магнитный момент, масса и электрический заряд каждой-частицы, назвала значения для всех «старых» шести частиц, полученные из формул и опытов.
– Совпадения поразительны, – заключил Ланской. – Но самое удивительное, что такое же совпадение я обнаружил и для всех остальных неизвестных прежде Ильину частиц.
Отец и дочь составили каталог микрочастиц. В нем, как в менделеевской таблице элементов, разместились все известные частицы, а также и те, которые еще предстояло открыть.
Профессор Ланской, осторожный ученый, чего-то еще ожидая от дочери, медлил с публикацией получившего вторую жизнь открытия.
И Вилена сообщила ему, что микрочастиц две, а не одна, как она вначале говорила. Они отличаются знаками зарядов на внешней и внутренней орбитах. Зеркальное их сочетание дают в природе протон+электрон, антипротон+позитрон. Это и есть состояние вещества и антивещества.
Межзвездный вакуум представлялся теперь пространством, имеющим материальную структуру, образованную слипшимися зеркальными микрочастицами. Когда-то произошла аннигиляция (кажущееся взаимоуничтожение с выделением энергии), частицы слиплись, но не перестали существовать. В природе ничто не исчезает. Частицы попарно составили полностью компенсированные системы. На внешней и на внутренней орбитах «микролюстр» оказалось вперемежку по одинаковому числу белых и синих лампочек. Нельзя ощутить их электрический заряд или магнитное поле, так же как и гравитацию. Даже масса их неощутима. Но материя продолжает наполнять пространство, проявляя себя прежде всего в передаче колебаний (свет, радиоволны). Вот чем определяются «сказочные свойства» эфира, которые ставили когда-то физиков в тупик: полное отсутствие плотности и одновременно упругость сверхтвердого тела.
– Ты это тоже видела во сне? – спросил профессор Ланской, выслушав дочь.
– Нет, – призналась она. – Мне просто стало ясно, что это так. Более того: если разъединить пару слипшихся частиц, из бесконечного множества которых состоит кажущаяся пустота, то есть вакуум, а иначе космическое пространство, то можно получить частички вещества и-антивещества.
– Ты хочешь с ними что-то делать?
– Конечно!
– Во всяком случае, Вилена, мне кажется, ты получила не только комплекс памяти предка, но и комплекс его одаренности.
Вилена привычно сощурилась. Ей было и радостно, и немного жутко. Она чувствовала себя словно сказочным Ильей Муромцем, тридцать три года проспавшим на печи и вдруг ощутившим в себе богатырскую силу.

Глава четвертая. Испытание

Шаги гулко отдавались в огромном пустом зале. Вилена не могла отделаться от ощущения, будто вошла в древний языческий храм. Торжественная тишина, волнение, купол над головой, огромные панели с мистическим узором сигнальных ламп…
Ей припомнилась фраза на снова забытом теперь ею этрусском языке: «Сияющему свету ласковому».
Виев подвел ее к пульту:
– Нажмите клавиши – и ваш экзаменатор приведен в действие. Считайте, что просто пользуетесь электронным словарем. Экзаменуйте себя сами.
И Виев ободряюще обнял ее за плечи. Потом торопливо вышел.
Вилена осталась одна против могучего электронного мозга, способного решать сложнейшие задачи космических полетов.
Стало жутко. Неосвещенные циферблаты на пульте напоминали глаза притаившегося чудовища. Вилена встряхнулась. Если она рвется в полет на другую планету, то ей ли бояться безобидной машины, сделанной человеческими руками? С тем ли приведется ей встретиться на других мирах?
Но все равно противник был серьезный. Вот если бы с нею была маленькая сумочка с магнитной памятью, которую приготовил милый Ваня Болев!.. Тогда против многоглазого чудовища у Вилены был бы верный защитник «той же электронной породы». «Возьми себя в руки, – приказала себе Вилена и, пересилив робость, твердыми шагами подошла к „противнику“ вплотную. – Ни с одного из видеоэкранов не увидят наблюдатели растерянного лица! Ведь здесь проверяются не только знания, но и сила, выдержка, самообладание соискательницы. Не экзамен, а испытание!»
Белые клавиши отражались в черной панели. Сходство их с роялем неожиданно помогло Вилене, знакомое чувство власти над слушателями сменило волнение.
Она села, занесла руки над пультом, коснулась пальцами клавиатуры, словно взяла первый аккорд.
И затаившееся чудовище ожило. С одного конца пульта до другого молнией сверкнули сигнальные лампочки…
…Радостная, возбужденная, выбежала Вилена из купольного зала. У дверей ее ждали отец с Авеноль – Виев позволил им приехать, чтобы ей было легче.
– Выдержала! Выдержала! – обрадованно закричала Авеноль, словно прочла это на лице сестры.
Юлий Сергеевич едва высвободил Вилену из ее объятий, чтобы обнять самому.
– Было трудно? – спросил он.
– Нет, не очень. Мне казалось, что я выступаю на концерте. Там руки сами играют, нужно только чувствовать. Так же и здесь.
– Ты переживала? – допытывалась Авеноль.
– Я? Я увлеклась… Может быть, даже слишком сильно увлеклась. Получилось само собой.
– Все чудесно, что ладно кончается, – сказал Ланской и сокрушенно добавил: – Во всяком случае… матери ведь придется сказать.
– Ну как? – послышался голос подошедшего Виева. – Впрочем, все по вашему лицу видно. Какова оценка?
– Оценка? – смутилась Вилена. – Простите, Иван Семенович… Разволновалась или увлеклась, не знаю, как и сказать… А разве вы меня не видели и не слушали?
– Нет. Я этого не позволил себе. Вы были там одна.
– А я не посмотрела на табло.
– Не посмотрели? – удивился Виев. – Как же так?
– Была уверена, Иван Семенович. Я-то ведь знаю, что на все вопросы ответила верно. И даже больше…
– Даже больше?
Обычно бесстрастное лицо Виева стало озабоченным:
– Все же для опасности – так, наоборот, говорили встарь сибиряки – придется нам пойти в зал, посмотреть табло.
И он пригласил с собой не только Вилену, но и ее отца с Авеноль.
Девочка вошла в зал, сдерживая дыхание. Ей казалось, что она скорее умерла бы, чем решилась экзаменоваться, как сестра. Осторожные шаги отдавались под сводом. Не выключенное после экзамена «чудовище» не спало, а настороженно смотрело десятками подсвеченных глаз. На табло горело: неудовлетворительно.
Виев удивленно оглянулся на Вилену, которая не спускала глаз с пульта и вслух растерянно повторяла:
– Неудовлетворительно…
– Что это? – мрачнея, спросил Юлий Сергеевич и потер бритый череп. – Во всяком случае…
Виев развел руками:
– Экзаменатор беспристрастен.
Потом он посмотрел на Вилену. Лицо ее пылало, острый подбородок вздернулся, она выпрямилась, как струна, и гневно сказала:
– Это неверно!
– Что неверно?
– У вашей машины, как говорится, не сдержали тормоза, вот и все! Может, она размагнитилась… Техническая неполадка… Я утверждаю, что все мои ответы были правильными.
– Ого! – сказал. Виев, невольно отводя взгляд от пристальных зеленоватых глаз. – Мне это начинает нравиться.
– А мне нисколько! – запальчиво произнесла Вилена. – Надеюсь, беседа с вашей машиной записана?
– Конечно. Запись можно продемонстрировать любой комиссии.
– Я знаю, что экзамен выдержала, и хотела бы, чтобы и вы да и все остальные в этом убедились.

Виев первым прошел в конференц-зал, где заседала комиссия, потом туда пригласили Вилену с отцом.
Здесь, кроме членов комиссии, расположившихся за длинным столом, на стульях вдоль стен сидело много космонавтов и претендентов в звездолетчики. Заседания отборочной комиссии всегда бывали открытыми.
– Я от всей души сожалею, – начал профессор Шилов, когда. Вилена, войдя, садилась на краешек свободного стула рядом с отцом, – что оценка поистине сизифова труда соискательницы все-таки неблагоприятна. Нам приходится, склонив головы, согласиться с этим.
– Нет, – сказал Виев, – у меня есть основания просить комиссию взять оценку под сомнение и самим прослушать запись экзамена.
Шилов продолжал, глядя на свои ногти:
– Все-таки я не вижу основания отказываться ог принятых прежде решений. Мы одобрили мысль уважаемого Ивана Семеновича – поручить экзамен машине, которой ничто человеческое не мешает сделать беспристрастный вывод, Логично ли теперь предлагать людям со всеми им присущими слабостями решать судьбу Вилены Юльевны Ланской-Ратовой? Что касается меня, члена комиссии, то я… я все-таки не убежден в своей способности судить объективно.
– Я не поставил бы этого вопроса перед комиссией, если бы не желал опровергнуть самого себя, – решительно заявил Виев, – и в части машинного экзамена, и относительно своих идей звездоплавания. Надеюсь, я имею право просить комиссию высказать свое мнение по такому важному для ее председателя вопросу?
– Это право Ивана Семеновича, – сказал академик Руденко. – Если он желает, чтобы мы выслушали, в чем его опровергают, отказать ему в нашей защите неучтиво.
Два члена комиссии поддержали академика. Шилов хотел было возразить, но, взглянув на Вилену, промолчал.
Зал зашумел. Сидевшие у стен космонавты наклонялись друг к другу и сочувственно смотрели на Вилену. Члены комиссии разложили перед собой блокноты.
В зале зазвучал бесстрастный, металлический голос электронного экзаменатора. Вилена ощущала его как живое враждебное существо, хотя это было нелепо. Слышался и ее голос. Он звучал взволнованно, порой даже увлеченно.
Члены комиссии кивали и переглядывались.
У Вилены от возмущения электронной машиной внутри все клокотало, бурлило, она была вне себя, но ничем не выдала своего состояния, потому что была уверена в себе.
Покончив со «школьными» вопросами по математике и физике, машина наконец перешла к главному – к принципам звездных рейсов…
– Применение нейтринных двигателей взамен морально устаревших фотонных, – послышался голос Вилены, – прогрессивно и обещающе, однако малоэффективно.
Шорох пронесся по залу.
– По существу, вся система использующего такие двигатели звездолета «Жизнь» напоминает старинные «поставы», когда для курьера засылали вперед сменных лошадей. Посылка в космос вперед грузолетов с топливом для нейтринных двигателей сопряжена с огромными трудностями и риском. Звездолет должен нагонять их, перегружать с них топливо и лететь дальше, наращивая скорость, чтобы уже на еще большей скорости нагнать топливо, оставленное для него следующим кораблем-заправщиком. – Слышно было, как Вилена вздохнула, словно набирая в грудь воздуха для ныряния. Невольно вздохнули и все в зале. Вилена продолжала: – Если в первой части рейса все это с известной натяжкой выглядит осуществимым, то на обратном пути трудновообразимо. Недаром основную часть горючего на обратный путь кораблю все же приходится брать с собой. Однако на последнем этапе пути он должен догнать заблаговременно пущенные по замкнутой «кометной траектории» танкеры. Поэтому график такого рейса чрезмерно жесток. Кто знает, какие случайности встретятся в пути и на чужой планете!
Сидевший среди членов комиссии Вольдемар Павлович Архис многозначительно посмотрел на Виева. Тот рассматривал потолок зала, где было изображено звездное небо. Его лицо индийского йога ничего не выражало.
– Следовательно, метод Виева для звездных рейсов непригоден? – спросил холодный голос машины.
– Малопригоден, – ответил звонкий голос Вилены. – Можно воспользоваться выводами недавно опубликованной теории микрочастиц Ильина, чтобы обеспечить корабль топливом в любом месте пространства, где он находится.
– Я просил бы остановиться на этом вопросе подробнее, – попросил Вольдемар Павлович Архис, словно его замечание могло сказаться на записи.
Все повернулись к Вилене. Но ей нечего было говорить. Получилось так, что ее голос отвечал именно на эту просьбу Архиса.
– Физика ныне уже не пройдет мимо того, что каждая микрочастица представляет собой неизлучающую систему вращающихся на двух орбитах электрических зарядов. Можно представить себе, сколько энергии выделится, если разодрать эту систему, образно говоря, «разломать микролюстру» на два обода. Если силы связи будут преодолены, то энергия связи станет свободной. С освобождением этой энергии начнется новый этап в жизни человечества. Оно овладеет, как овладело химической, а потом атомной, и вакуумной энергией. Я говорю вакуумной, поскольку основная часть пространства занята вакуумом и вкрапления вещества в нем ничтожны. Однако такую же энергию можно получить и из любой микрочастицы вещества (или антивещества). Физики подсчитали, что вакуумная энергия (связи) в протоне в десять в шестнадцатой степени раз больше полной его ядерной энергии. Я не могу пока подсказать способ, как «разодрать» микрочастицу на составные части, но, принципиально говоря, «возбудить» вакуум возможно. При этом возникнут пары материальных частиц из ничего, то есть из субстанции, которую ошибочно считали ничем. Как только микрочастицы из вакуума будут получены, их станет возможным разламывать и извлекать из них вакуумную энергию. Для звездолетов это имеет практическое значение. Где бы они ни находились в пространстве, они всегда могут получить топливо и? окружающего вакуума. Топливом станет само окружающее пространство. Мысль Виева – иметь в космосе запасы горючего для звездного рейса – верна. Но завозить его туда не будет нужды.
– Ответ принят, – прозвучал металлический голос.
– Я изучил эту запись, прежде чем прийти сюда, – сказал Виев. – Как видите, мои идеи убедительно опровергнуты. Электронный экзаменатор показал себя воплощением рутинного мышления – он не мог увидеть больше той программы, которая в него вложена. Ответ, не совпадающий с шаблонными представлениями и догмами, он вполне бесстрастно и последовательно (и бездумно!) оценил как неудовлетворительный! Но ведь это творческий ответ!.. Вилена Ланская, как нейтринный физик, вовсе не вспоминает чужих знаний, как можно было бы ожидать. Нет, лишь отталкиваясь от них, она сама выдвигает новый принцип звездоплавания: расщепление слипшихся микрочастиц вакуума с последующим использованием энергии их микросвязи. Честное слово! Здесь есть о чем подумать! Можно поблагодарить нашего нейтринного физика за столь перспективную идею. И такого физика я, не задумываясь, включил бы в состав звездного экипажа. И я предлагаю отборочной комиссии поступить так в отношении Вилены Юльевны Ланской-Ратовой.
Вилена, плотно сжав губы, пристально смотрела перед собой.
Члены комиссии переговаривались. Встал профессор Шилов.
– Я ошеломлен! – сказал он. – Нет слов, чтобы выразить мое восхищение. Сам вакуум, само пространство становится горючим для звездных рейсов! Перспективный путь для науки и техники грядущего!
Шилов смотрел Вилене в лицо, стараясь прочесть отзвук своих слов, и был удовлетворен. Она не смогла скрыть радости. Ведь это был первый член комиссии, поддержавший ее после Виева.
– Но что предлагает уважаемый Главный конструктор! – патетически воскликнул Шилов. – У меня не укладывается в моей седой голове, как можно, человека, сделавшего величайшее изобретение века, наградить… ссылкой в звездный рейс. Вправе ли мы отодвигать использование блестящей идеи Вилены Ланской-Ратовой на полстолетия? Я предлагаю считать Вилену Ланскую-Ратову не только выдержавшей экзамен, но и продемонстрировавшей недюжинный талант ученого. – Он сделал многозначительную паузу и совсем уже по-актерски закончил – Но, увы, такие таланты в звездном экипаже все-таки не требуются. Подобным ученым место на Земле.
Он сел, довольный своей речью. Но тут поднялся академик Руденко:
– Я вовсе не собираюсь опровергать мнение уважаемого Игнатия Семеновича Шилова. Я присоединяюсь к его восторгам. Для меня лишь пренепонятно, почему реализация идеи Вилены Ланской-Ратовой, ежели она улетит, отложится на полвека? Обращу внимание, что в публикации и математическом оформлении теории микрочастиц Ильина профессор Юлий Сергеевич Ланской, который, безусловно, остается на Земле, принял самое живейшее участие. Для всех ясно, даже для машинного мозга, если он верно запрограммирован, что Вилена заслужила право лететь в звездный рейс. Мы знаем, что ею руководило. И поэтому ее стремлению лететь мы обязаны появлением новой животворящей научной идеи. Как видите, прав был старинный философ, восклицая, что ничто великое в мире не совершалось без страсти. Нет у меня сил ответить отказом такой женщине. Пусть летит. И пусть будущим поколениям людей расскажет после возвращения, что мы с вами, преданные науке, не чужды были и человеческих чувств.
Звездный инспектор Архис и еще один член комиссии поддержали академика. По лицам остальных можно было догадаться, чью сторону они возьмут.
Однако все повернулось совершенно неожиданно. Тот же Виев, который только что рекомендовал включить Вилену Ланскую-Ратову нейтринным физиком в состав укомплектованного экипажа, взял слово для личного заявления:
– Считаю долгом поставить комиссию в известность, что, поскольку сама система запроектированного мною рейса взята Виленой Ланской под сомнение и риск для всех его участников становится очевидным, я не могу остаться в стороне. Прошу пересмотреть состав экипажа и включить в него меня, Главного конструктора звездолета, желающего разделить опасность полета, рискуя жизнью наравне со всеми отобранными звездолетчиками.
Академик Руденко заметил:
– Ивану Семеновичу нельзя отказать в справедливости и благородстве его просьбы.
– Чего же проще! – вскочил профессор Шилов. – Все разом становится на свое место. Нейтринным физиком и будет сам Главный конструктор.
Новое обстоятельство так осложнило работу отборочной комиссии, что она не смогла вынести окончательного решения в этот день.

Глава пятая. Порог

Вилена попросила отца с Авеноль ехать вперед и успокоить хоть на один день маму. Ведь еще ничего не решено! А сама осталась в звездном городке. Ей хотелось поговорить с Шиловым. При одной только мысли об этом зеленоватые глаза ее суживались.
Но Шилов все не шел.
Вилена стояла на ветру в липовой аллее городка и наблюдала, как ветер гнал сухие листья.
Наконец она увидела вдали Шилова, идущего с высоко поднятой головой в мягкой шляпе. Рядом с ним шагал Костя. Они о чем-то возбужденно говорили.
– Это ваш долг, Званцев, – внушительно убеждал Шилов. – Вы, как член экипажа, должны все-таки понимать, в каком положении оказались все отобранные. Надо помочь комиссии. Кроме того, проверить, верно ли сделан выбор. Именно поэтому вы обязаны сказать… ей так, чтобы она поверила вам, и сказать немедля. В конце концов оберните это вашей обычной шуткой. Помните, от этого будет зависеть все.
Костя некоторое время в непривычном для него молчании шел рядом, потом решительно зашагал вперед.
Вилене было странно видеть, с каким сумрачным лицом подходил к ней весельчак Костя.
– Ну вот… нейтринный физик, – сказал наконец он. – Поздравляю. Вопрос предрешен, если…
– Что если? – насторожилась Вилена. – Виев? Шилов?
Костя махнул рукой и покосился на аллею, по которой не спеша приближался Игнатий Семенович.
– Разве в Шилове теперь дело? – сказал Костя, с видом заговорщика придвигаясь к Вилене. – Насчет «постав» – критика гильотинная. Ничего не скажешь. Рубила, словно сама была вчера на глобальной антенне.
– А кто там был? Кто? – насторожилась Вилена.
– Ну я был. И что? – улыбнулся Костя.
Он, отобранный в экипаж звездолета, не мог быть там, но Вилена не способна была сейчас рассуждать. Она лишь вопросительно смотрела на Костю.
– Я могу, конечно, сказать… – продолжал тот. – Вполне согласен с тобой, что корабли-заправщики и кометные орбиты – типичная ахинея! Вы правильно «изволили выразиться на людях».
– Назад пятишься? – сощурилась Вилена.
– Не я назад, а они.
– Кто они?
– Твой Арсений со товарищи.
– Как Арсений? От него известие?
– Только на глобальной антенне и можно было получить сообщение…
– Какое сообщение? Не мучь ты, инквизитор!
– Какой же я инквизитор? Кто же из святых отцов такое радостное известие преподносил, как возвращение «Жизни». Сама же критиковала систему рейса, предложенную Виевым. Торжествуй победу.
– Какая там победа? Возвращаются? Летят к нам?
– Они-то летят. А вот тебе решать – лететь или оставаться. Арсений в этом году будет дома.
Вилена плотно сжала губы. Буря мыслей и чувств охватила ее, кровь прилила к ее лицу, лоб стал влажным. И вихрь листьев, взметнувшись с аллеи, словно поднят был ее взглядом.
«Арсений возвращается! Лететь незачем! Как все просто! Остается только дождаться, когда подойдет Шилов, и согласиться с ним, уступая отвоеванное с таким трудом место в звездолете Виеву. Как все просто!» – эти мысли ошеломили Вилену.
– Не нашли они очередного танкера на трассе, не заправились у летучей бензоколонки, ну и повернули назад, – буднично пояснил Костя, косясь на нее цыганскими глазами из-под пушистых ресниц.
«Повернули назад? Как же можно повернуть?» – мелькнуло в мыслях Вилены. Но здравые рассуждения тотчас были вытеснены безудержной радостью: Арсений летит к ней! Снова вместе! И тут же Вилена взглянула на себя со стороны. Говорят, счастливые глупеют. Шилов будет присутствовать при отказе ее от места в звездолете. И она будет здорово выглядеть: не звездопроходчица, а всего лишь жена, гоняющаяся за своим мужем в безднах времени!.. Не так ли скажут о ней все те, кто вместе с Виевым готов лететь на Этану во имя чего-то другого, чего она, как баба… да, ведущая себя как баба! – недостойна… Ну нет!
Вилена привычно сжала губы, потом сказала Косте чужим, холодным голосом:
– Милый Костя. Опоздал ты на год. Раньше я была бы счастлива остаться…
– Раньше? – недоуменно переспросил Костя. – А какая разница?
– Раньше – не теперь. Если уж я решилась лететь, то не только ради себя, а так же, как и все вы. Вот ты… из-за чего ты летишь?
– Ну как из-за чего? – смешался Костя, никак не ожидавший такого поворота в разговоре. – Мечта жизни– встреча с другой цивилизацией.
– Так и для меня это стало целью жизни, если хочешь знать! Не сразу я к этому пришла. Видно, росла вместе со своим стремлением лететь. И вот… хотела сначала лететь из-за Арсения… А вот остаться из-за Арсения, должно быть, уже не смогу… хоть все внутри и разрывается. Пусть он станет на полвека старше к моему возвращению. Я буду с ним… около него. Останусь верной ему женой. Но на звезду полечу.
Шилов был уже близко. Вдруг Костя обнял Вилену, радостно заглянув ей в лицо.
– Ну, молодец! Ай, молодец! – кричал он. – Говори, что простишь…
– Кого простить?
– Меня. Кого же еще? Сама же научила. Помнишь видеосвидание? Сказала тогда Арсению, будто ребенок ваш жив. Вот и я решил проверить, какова ты есть. Честное слово, это же святая ложь.
У Вилены внутри словно что-то оборвалось и сразу же включилась способность аналитически мыслить. Да как же она могла хоть на мгновение допустить, будто звездолет «повернул обратно»? Что это, турбобиль на дороге? Затратить двойную энергию на торможение и снова разгон? За счет какого топлива? Значит, ей был устроен розыгрыш. Проверялись ее научные и человеческие качества. И что же?
Нет! Приговор себе вынесет она сама.
Вилена пронизывающе смотрела на Костю, и у нее был такой вид, словно она хочет влепить ему оплеуху. Он весь съежился.
К ним подошел Шилов. Он сделал Косте повелительный знак, чтобы тот исчез. Костя с радостью мгновенно выполнил это.
– Я пришел к вам объясниться, – сказал Шилов, снимая с головы шляпу.
Вилена улыбнулась:
– Объясниться? Право, не время. И так я сама не своя.
Вилена пошла. Но Шилов не отставал от нее.
– Все-таки я считаю необходимым объяснить… – говорил он.
– Зачем объяснять?
– Дабы вы поняли, почему я удерживаю вас. Шилов продолжал держать снятую шляпу в руках.
Шел на шаг сзади.
– Сильный ветер, – покосившись на него, сказала Вилена. – Вы простудитесь.
– Вы даже не представляете все-таки, что значат для меня эти слова, исполненные заботы! – проникновенно произнес Шилов.
Вилена поморщилась.
– Вы все-таки, конечно, хотите знать, зачем я удерживаю вас на Земле? Я отвечу вам на этот незаданный вопрос. Потому что я люблю вас и буду бороться за вас, сколько хватит сил…
– Зачем я вам? Я люблю другого.
– Ревность – пережиток прошлого. Мне чужды нравы минувшего. Я уважаю ваше чувство к человеку, который ушел от вас в другой век. Но я хочу, чтобы вы все-таки остались с нами… со мной. Подумайте. Вы теперь не только знаменитая пианистка, но и великий ученый. Ваше имя назовут наряду с именами Марии Кюри-Склодовской, Ирен Жолио-Кюри, Софьи Ковалевской, нашей современницы Татьяны Роговой. Я предвижу, как будет реализована сегодняшняя ваша идея. Тысячи научно-исследовательских институтов возьмут ее на вооружение. И недалек тот час, когда могучими средствами теперешней физики будут разломаны надвое частички мертвого пространства, которое вы оживили своей гениальной фантазией. Не знаю пока, как и вы сами, каким способом, но непременно и очень скоро у нас научатся разъединять любой квант вещества или вакуума, зажигая на его месте новые звезды – «звезды Вилены», как справедливо будет их назвать. Ужель все-таки вам не захочется видеть, как из лабораторий ваши звезды перекочуют в технику, изменив энергетику нашего времени, отепляя течения, расплавляя полярные льды? Имеете ли вы право покинуть человечество, путь которого сами же изменили? Ужель все-таки не позволите быть при вас верным оруженосцем в вашем триумфальном шествии по стезе науки?
– Зачем вы так расточаете свое красноречие? Я люблю другого, но даже ради него не осталась бы сейчас на Земле.
– Вот как!
– Да, Костя только что до вашего прихода устроил мне возмутительный розыгрыш, проверял меня.
– Какая пошлость! Постыдная пошлость! Об этом надо тотчас сообщить отборочной комиссии.
– Зачем? Не надо! Его могут оставить…
– Если хотите, я могу не сообщить, но… если вы добровольно отступитесь в пользу Виева. Поверьте, он стоит этого! Все равно кого-то надо оставлять.
– Я полечу вместе с Виевым. И надеюсь, вместе с Костей.
– Это мы посмотрим, – хмуро сказал Шилов.
Вилена тряхнула головой и, расправив плечи, четкой походкой пошла к турбобилю, ожидавшему ее в конце аллеи.
Шилов понуро смотрел ей вслед. Голова его уже не откидывалась гордо назад. Он был раздавлен ее упорством и смотрел вокруг тусклым, помутневшим взглядом.
Ветер вырвал у него из рук шляпу и погнал ее вслед за Виленой.
Так, с непокрытой седой головой, он и побрел обратно в звездный городок.

На следующий день в звездном городке было более оживленно, чем даже накануне. От одного к другому передавалась необычайная новость.
Вилена ни о чем не подозревала, когда торопливо шла к главному павильону, чтобы узнать свою судьбу.
Ее встретил Костя. Никогда не видела она его таким понурым, убитым.
– Что с тобой? – остановила она его. Он махнул рукой:
– Выгнали.
– Откуда?
– Со звездолета.
– За что?
– Это подлость, говорить не хочется. Вчера Шилов подбил меня разыграть тебя. Проверка, говорит, нужна, самая последняя, чтобы Виеву место освободить. Если покачнется, значит, не подходит… Вот я и разыграл тебя, а после этого он перед членами комиссии обвинил меня в аморальности.
– Какая низость! – воскликнула Вилена. – Пойдем, я буду просить за тебя.
– Куда там! Еще ночью все решили.
– Значит?
– Значит, ты летишь. Ну и крепка ты, должен тебе сказать. Алмазная ты. А я… не последний это звездный рейс. Придется в дублерах походить. Лети! Я догоню…
– Я? Лечу? – не веря себе, повторяла Вилена.
Она бросилась к Косте, обхватила его, закружила на дорожке.

…Отец и мать Вилены не решились провожать Вилену на космодроме. А бабушка Софья Николаевна пришла. Она-то была уверена, что не навечно расстается с внучкой, встретит ее здесь же на подмосковном поле через каких-нибудь пять лет. Приехала она вместе с Авеноль, которая рассуждала обо всем легко: не через пять лет, так через пятьдесят лет уж она-то Вилену встретит.
Сегодня девушка выглядела особенно задорной. Так и лучилась вся юной свежестью и верой во все необычайно хорошее, что уготовлено ей в грядущем.
Вместе с Ланскими стоял и старый академик Руденко.
– А вам идет это серебристое одеяние, – говорил он Вилене в ожидании сигнала на посадку в малый космический корабль, который доставит звездолетчиков на звездолет, – «Жизнь-2» кружил вокруг Земли на орбите искусственного спутника. – Много бы я дал, чтобы еще раз лицезреть вас в этом наряде цвета Млечного Пути.
– Увидите, помяните мое слово, Владимир Лаврентьевич, как пить дать увидите, – заверила Софья Николаевна. – Пожалеете только, что годы эти уж больно быстро пролетят.
Старый академик хитровато улыбнулся в бороду.
– А я жалею только о том, – вмешалась Авеноль, – что я не вместо тебя лечу, Вилена… то есть я хотела сказать, что не вместе с тобой лечу, – смущенно поправилась она.
Вилена обняла сестренку. Руденко говорил:
– По старинному русскому обычаю надлежит всем перед дальним путем присесть, посидеть. И не суеверие это какое-то, а народная мудрость. Посидеть, дабы в молчании подумать в последний раз: тем, кто уезжает, – о предстоящем в дороге, тем, кто остается, – о делах домашних… Ну а мы просто постоим и помолчим последнюю минутку. Сесть-то ведь некуда, – и он ласково взглянул на Вилену.
Труднее всего было молчать Авеноль. Поглядывавший на нее Костя подумал: «А ее глазенки не молчат. Из них, как из реактивных дюз, рвутся снопы искр…»
Началась посадка.
Шесть серебристых фигур направились к кораблю.
Вилена шла последней, она жадно озиралась, но старалась не оглядываться. Ей хотелось запомнить и небо с бегущими облаками, такими высокими-высокими, и дальний лес, такой знакомый по проводам Арсения, и тех, кто остался у белого здания космодрома. Она нагнулась, сорвала пучок травы и, прижав ее к лицу, оглянулась. Через земную зелень увидела она группу провожающих и впереди всех седобородого академика рядом с бабулей, которая держала за руку Авеноль: как бы не рванулась следом за сестрой.
С этим пучком земной травы Вилена и вошла в корабль.

Книга вторая
Разумяне

Все фазы развития живых существ можно видеть на разных планетах. Чем было человечество несколько тысяч лет тому назад и чем оно будет по истечении нескольких миллионов лет. Все можно отыскать в планетном мире.
К. Э. Циолковский

Часть первая
Неведомые

И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных…
А. С. Пушкин

Глава первая. На чужом берегу

Желтое светило Релы, числившееся в земных каталогах сорок седьмой звездой созвездия Скорпиона, принадлежало к тому же классу звезд, что и Солнце.
Еще на расстоянии полумиллиарда километров до звезды удалось установить, что «закон повторяемости и многообразия», сообщенный в послании разумян, подтверждается, планетной системой этой звезды.
Для Арсения Ратова и его товарищей начиналась новая жизнь. И если долгий путь – год разгона, четыре месяца полета почти со световой скоростью и год торможения – подобен был некой спячке, то теперь уже не требовалось убеждаться по точным приборам, что корабль движется. Едва Ратов, астроном звездолета, доложил командиру Туче, что у сорок седьмой звезды созвездия Скорпиона, по-видимому, столько же планет, как и у Солнца, жизнь, ничем не похожая на земную, грезилась всем. Иной ее темп, иное восприятие требовали и иного описания.
Арсений не вел дневника, он лишь с присущей ему лаконичностью диктовал молекулярной машине звукозаписи перечень событий, вихрем закрутивших его. Закон повторяемости сказался, по крайней мере, на существовании ближних планет около сорок седьмой звезды созвездия Скорпиона. Открыть у нее дальние планеты типа Плутона было не так просто, четвертая же планета, аналог легендарного Фаэтона, на месте кольца астероидов в солнечной системе, здесь существовала.
Но которая же из планет Рела?
Наибольший интерес вызвали вторая и третья планеты, соответствующие Земле и Венере. Однако не следовало предполагать, что звездолетчики застанут эти планеты на том же периоде развития, как и в солнечной системе. Планеты могут оказаться совсем иными, старше или моложе на миллиарды лет.
– Ничего удивительного! – воскликнул по этому поводу биолог экспедиции Анатолий Кузнецов. – Ведь не поражаемся же мы тому, что атомы и молекулы всюду одинаковые. Очевидно, и планетные системы образуются в космосе по единому коду.
После долгих споров решено было начать исследование с четвертой планеты, здешнего Фаэтона, постепенно приближаясь к светилу.
По своим размерам и составу атмосферы это была землеподобная планета.
И звездолет «Жизнь» стал кружить вокруг этой четвертой планеты по такой орбите, что за один оборот на ней с корабля видели как бы все фазы освещения планеты, которая, подобно земной Луне, становилась то ярким диском, то тонким месяцем.
Арсений Ратов не выходил из радиорубки. Один за другим он передавал на землеподобную планету мощные радиопризывы, составленные Каспаряном из отрывков «музыки небесных сфер», принятой на Земле глобальной радиоантенной. Разумяне Релы должны были понять, что если к ним обращаются с отрывками их собственного послания, то это могут сделать лишь принявшие его.
Но все было напрасно. Если бы на загадочной планете действовали хоть какие-нибудь радиоустановки, на «Жизни» непременно приняли бы их сигналы.
Туча решил лететь к «Земле», а потом к «местной Венере». Может быть, она уже отличается от земной соседки и в силу местных условий годна для обитания! Но Арсений Ратов удержал командира. Он вдруг обнаружил интересное радиоизлучение четвертой планеты. Казалось, что на ее поверхности рассеяны многие миллиарды действующих радиоточек, излучение которых складывалось в общий фон. Однако ни одна из них не пыталась связаться с прилетевшими сюда братьями по разуму.
Туча собрал всех членов экипажа в кают-компании.
– Пошлем космическую шлюпку с разведчиками. Полетят трое. Другая половина экипажа останется на рейде. Знаю, все хотели бы спуститься, потому объявляю имена: Арсений Ратов, командир разведывательной группы, Анатолий Кузнецов, биолог и врач. Ему изучать здешние формы жизни. И Генрих Каспарян вместе со своей кибернетической машиной-лингвистом. Может быть, свяжется с инопланетянами, найдет с ними «общий язык». – И он улыбнулся: – Лады?
Как ни необыкновенно было задание, возложенное на – разведчиков, все они восприняли его вполне буднично – ради этого они и летели сюда. Ни один из них не выказал никаких признаков волнения.
События стали развертываться с неистовой быстротой. Арсений Ратов заблаговременно изучил карту планеты, сделанную на основе многих тысяч фотографий. Материки на ней располагались преимущественно в одном полушарии. Его назвали по аналогии с Землей северным.
Опуститься было решено вблизи экватора, на берегу моря, где скорее всего могли оказаться поселения разумных существ.
Прощание разведчиков с остальными членами экипажа было деловым и кратким.
По давнему обычаю все поочередно обнялись с остающимися. Каспарян при этом был подчеркнуто медлителен; Кузнецов, порывистый, не смог сдержать нетерпения и готов был раздавить друзей в объятиях; Ратов, спокойный и сдержанный, на прощанье улыбнулся каждому.
С этой минуты у Арсения и двух его товарищей по разведке после двух лет «звездной спячки» начались самые острые ощущения. Земля казалась далекой, размеренно обычной, привычной, а здесь…
Спустилась ракета не на материк, как первоначально хотел Ратов, а на остров. У Ратова были свои соображения, он считал остров безопаснее.
– Как при Колумбе! Остров рядом с Новым Светом! – радовался Толя Кузнецов.
Выбранный для посадки кусочек инопланетной земли оказался покрытым диковинной растительностью. Для Толи Кузнецова это было сбывшейся сказкой, для Каспаряна – источником опасности, для Ратова – началом исследования.
Контрольная проверка атмосферы показала, что в нижних слоях она состоит в основном из азота, богата углекислотой и парами воды, кислородом бедна, но ничего опасного, в том числе микробов, не содержит.
Ратов решил выходить – жизнь существовала на этой планете, значит, ее надо было исследовать.

Первым ступил на чужезвездную, космическую, незнакомую почву нетерпеливый биолог и сразу же опустился на колени. Каспарян хотел съязвить по этому поводу, но раздумал, увидев в руке Толи портативный микроувеличитель, в который тот рассматривал каждую былинку.
Арсений Ратов зорко вглядывался в гущу сочных местных растений, чем-то напоминавших земные папоротники или гигантские агавы. Из-за них могло появиться любое чудовище. Каспарян держал в руке лазерный пистолет.
Толя Кузнецов ахал и охал.
– Честное слово, – говорил он в шлемофон, – на любом шагу здесь каждый станет кандидатом биологических наук, а еще через шаг магистром или доктором. Вы только смотрите! Наваждение! Какое богатство форм! Если бы я не видел подобного на Земле, то не поверил бы этому!.. Вот еще одно подтверждение закона повторяемости.
– А я и теперь предпочитаю не особенно верить, – отозвался Каспарян.
– Можешь отложить свои обязательные сомнения. Если растительный мир здесь так пышен, то и животный обязан быть не менее разнообразен.
– Предпочитаю травоядных.
– Ну еще бы! При таких-то травах! О них Гоголь еще писал в «Тарасе Бульбе». Помните? А папоротники? Фонтаны неистовой жизни.
– К сожалению, в этом неистовом проявлении жизни пока некому общаться с нами… даже с помощью моей кибернетики.
Арсений Ратов молчал и оглядывался. Он не расставался с радиоустройством, тщетно стараясь уловить хоть какую-нибудь радиопередачу разумных. Ведь слышались же ему иа звездолете радиошорохи! Они не могли быть вызваны никакими процессами в атмосфере. Было установлено, что их источники находятся на поверхности планеты. «Неужели же мы не на Реле и я зря отговорил Тучу от полета ко второй планете?»
Закат местного солнца был удивительным. Благодаря ли особому составу атмосферы или своеобразным облакам, но первая вечерняя заря, которую они здесь увидели, была, фиолетовой.
У Толи Кузнецова, любившего на Земле писать акварели, дух захватило.
Море казалось тоже фиолетовым, все в радужных бликах.
Но Ратов больше интересовался химическим анализом воды, который удовлетворил его.
– А на Земле все-таки красивее, – заявил Каспарян.
– А вот и живность какая-то! – обрадовался Кузнецов и указал на золотистые гребни фиолетовых волн.
Он первый заметил выпрыгивающих из воды рыб или животных. Они, пожалуй, напоминали чем-то дельфинов… Но эти существа не просто выскакивали из воды, как их земные родичи, а пролетали над золотисто-пенными гребнями значительные расстояния.
– Вот вам и животный мир, – продолжал Толя Кузнецов. – Что я говорил! Такая планета не могла быть ненаселенной.
– Скажешь, жизнь еще не выползла на сушу? – ехидно заметил Каспарян.
– Неведомые! Хоть бы разглядеть поближе одного из этих «энов». Ведь можно их так назвать?
И с легкой руки биолога первые увиденные на планете животные были названы «энами», по первой букве слова «неведомые».
Познакомиться с ними разведчикам довелось при необыкновенных обстоятельствах.
Не обнаружив на острове ни одного из представителей животного мира, звездолетчики решили выйти на резиновой лодке в море, чтобы поймать сетью хоть что-нибудь живое.
Когда Кузнецов и Каспарян, одетые в громоздкие скафандры, отгребая от берега, стали заводить сеть, небо вдруг потемнело, стало густо-фиолетовым, как в час заката, хотя местное солнце висело над головой. Лиловые, светящиеся по краям тучи закрыли обычно зеленоватое море. Ветер поднял сильную волну. Вдали полыхали совсем земные молнии.
Арсений Ратов в тревоге стоял на скале и сквозь шум и треск атмосферных разрядов требовал, чтобы его товарищи скорее вернулись.
– Подожди, – слышался в его шлемофоне голос Толи Кузнецова. – Только что вытащили первый улов. Представить себе не можешь, какая прелесть! Морских обитателей никак не отнесешь к древним земным! Вполне современные особи! На суше непременно должны быть высокоорганизованные существа!
– Сомневаюсь, – отозвался Каспарян. – Слишком мало в атмосфере кислорода. А он нужен для высокой энергетики разумных существ. Должно быть, на сушу никто не выполз. Так, рыбки и рачки плавают в морском питательном бульоне. Надо было лететь к другой планете.
– Ты говоришь несусветное! Тебя твоя собственная кибернетическая машина ни на один разумный язык перевести не сумеет.

Шторм крепчал. Легкий моторчик резиновой лодки не мог сладить с водоворотами у скал. Каспарян и Кузнецов помогали веслами, а Ратов в тяжелом скафандре, в непроницаемом шлеме, немного расставив ноги, стоял на камне, готовый бросить веревку.
Скалы содрогались от грохота. Молнии ударяли почти рядом. А может, эти миллиарды разрядов и создавали радиофон планеты, ошибочно принятый Ратовьш за искусственный?
Однако думать об этом было некогда. Огромная волна перевернула лодочку, и оба друга Арсения оказались в воде.
Будь они без тяжелых скафандров, они легко выплыли бы, но теперь облачение тянуло их ко дну.

Глава вторая. Неведомые

Тут-то и появились эны.
К каждому тонущему подплыло по пять, по шесть животных.
Ратов зажмурился. Как ни крепки были его нервы, он все же не в состоянии оказался следить за исходом борьбы, и без того ясным. Однако напряжением воли он все же заставил себя раскрыть глаза. И не поверил… Кто они? Кто эти существа?
Вместо того чтобы рвать зубами скафандры своих жертв, странные животные подставили людям скользкие золотистые спины с коричневыми плавниками и стали подталкивать их к берегу тупыми рылами, совсем так, как не один раз делали на Земле дельфины.
«Дельфинообразные разумяне?! Неужели мы все-таки на Реле?» – мелькнуло в сознании Арсения.
Эны доставили злополучных пловцов к самому берегу.
Продолжал греметь гром, сверкали молнии, хлестал вполне земной дождь.
Арсений бросил со скалы в воду спасательный линь. Толя поймал веревку, а Каспарян все пытался через фонтаны брызг подобраться к Кузнецову поближе, поднимался и падал.
И тут Арсений увидел, как в пене прибоя мелькнуло золотистое тело эна, пытавшегося прийти к Каспаряну на помощь. Но волна ударила неосторожное животное головой о камень и оглушила его.
Оставшиеся вдали эны выскакивали из воды, будто хотели рассмотреть, что происходит у берега.
Арсений крикнул друзьям, чтобы они помогли пострадавшему эну.
Они бросились к нему, но волны пенными взрывами сбивали их с ног, струи хлещущего ливня заливали очки шлемов. Неистовый прибой, вздымавший пену чуть ли не до туч, колотил золотисто-коричневое тело эна о камни, оттаскивал его назад и снова бросал на острия камней.
Люди в скафандрах все-таки вытащили на берег беспомощное животное. Голова его была разбита, череп расколот и развалился на две части. Виднелось серое вещество.
Как ни был взволнован и измучен Кузнецов, он встал на колени с портативным микроувеличителем в руках, рассматривая препарированное самой природой животное.
– Развитой мозг! Богатый нейронами развитой мозг! – восклицал он.
– Бедняга дельфин, – вздохнул Арсений. Несколько часов назад все они мечтали завладеть хотя бы одним из резвящихся в море животных, а теперь…
– Нет, это не дельфин, – решил Кузнецов, поднимаясь с колен. – Это, несомненно, мыслящий эн.
– Мыслящий! Достаточно ли оснований? – усомнился Каспарян.
– А наше спасение? Подобные поступки дельфинов еще столетия назад позволили считать их второй мыслящей расой Земли. Взгляните на этот развитой череп мыслителя, на извилины мозга. Я вовсе не хочу провозглашать свою прозорливость, но это существо действительно может быть скорее всего отнесено к типу земных саламандровых.
– Гм… Саламандровых? С постэмбриональными превращениями? Так, скажешь?
– А голос звезд? Ты сам перевел, что на Реле разумные существа в одном своем воплощении трудятся и созидают, а в другом летают и наслаждаются.
Каспарян пожал плечами.
Арсений всегда был немногословен. А сейчас он только слушал и наблюдал. Он распорядился предать погибшего эна «местной земле».
Его зарыли под синеватыми мясистыми «струями» папоротника. Решено было отдать бедняге земные почести. Лучи трех лазерных пистолетов по команде Арсения были направлены на камень, разбивший голову эна. Камень испарился. Оранжевый фонтан взметнулся над берегом.
– И вот такие эны в своем последнем воплощении наслаждаются и летают… над волнами! – задумчиво говорил Толя Кузнецов, стоя над могилой первого повстречавшегося им обитателя планеты.
– Не вижу логики, – возразил Каспарян. – На Земле животные, как и в предыстории, меняют среду, выходят из воды на сушу. А здесь местные разумяне сначала живут и трудятся на суше, а потом топятся в море? Так, что ли? Превращаются в летающих над волнами дельфинов?
– А почему бы и нет? Разве на Земле известен только один ход эволюции – с моря на сушу? А земной кит? Ведь он потомок гигантского животного, ходившего по земле. У него находят даже остатки ног. А моржи, тюлени, котики и морские львы, наконец, дельфины?
Каспарян пожал плечами, но ехидно закончил:
– Придется признать вполне логичными проекты заселения океанов Земли соответственно оперированными людьми. Пересаживай жабры или приживляй пленку, пропускающую кислород, но не воду – и живи себе на здоровье в глубине? Так, скажешь?
Друзья спорили, чтобы отвлечься от гнетущего состояния, в котором оказались после гибели эна.
Они печально пошли к серебристой башне ракеты, возвышавшейся над синими джунглями.
– Вспомним Австралию, – говорил Толя Кузнецов. – Это единственный континент, где живут сумчатые животные, у которых развитие детенышей завершается после рождения. Мы с вами попали на «космическую Австралию» с постэмбриональными превращениями живых существ.
– Не нравится мне, что мы никого в лесу не встречаем, – непоследовательно сказал Каспарян.
– Надо перебраться на материк. Не может быть, чтобы на этой планете не было сухопутных животных. Только на материке у нас есть шансы найти разумян, – горячо убеждал Кузнецов.
Каспарян противился:
– Почему, почему? Да потому, что не надо лезть в пекло.
– Как же ты полетел в звездный рейс? – отпарировал Кузнецов.
Ратов слушал, слушал и решил по-своему – переправиться через морской пролив. Ракета будет ждать их здесь.
Это сделали они на следующий день.
На вездеходе с воздушной подушкой они выбрались на песчаную отмель. На берег набегали зеленоватые волны с оранжевыми пенными хребтами.
Отмель была пустынной и граничила с зарослями синеватых папоротников. Местность казалась жуткой. Но Толю Кузнецова она восхитила. Ботанические находки встречались на каждом шагу. Он ползал со своим увеличителем в руке и около растений, и по песку.
– Следы животных! – с некоторым торжеством объявил он наконец.
Каспарян воспротивился тому, чтобы входить в джунгли:
– Нельзя удаляться от вездехода. Будем отрезаны от ракеты морем.
Следы вели к тропинке, терявшейся в джунглях. Кузнецову стоило большого труда, чтобы сдержаться и не побежать по ней.
– Будем ждать, – твердо решил Ратов. Пришлось подчиниться.
– Они сами выйдут, непременно выйдут, – успокаивал Толя сам себя, не решаясь возражать Арсению. – Если они оставляли следы на песке, то появятся снова. Значит, им море нужно.

При необыкновенных путешествиях все, казалось бы, получается (в пересказе) очень просто. Приехал, встретил, увидел…
Столетия назад знаменитый русский путешественник высадился на далеком берегу один и лег спать у костра.
Из чащи вышли дикари-туземцы, которые могли бы убить его, безоружного и спящего. Но бесстрашие странного человека поразило их.
Проснувшись, он увидел туземцев рядом с собой.
Как просто! Но как трудно, расчетливо, героично!
Столь же «просто» было и на берегу чужепланетного моря.
Звездолетчики прилетели, переплыли пролив и ждали. И больше ничего.
Но ведь любая встреча означает, что кто-то кого-то наконец увидит.
Так же случилось и на этой планете. Правда, не в первый и даже не на второй день. На «пляже», как назвал отмель Толя, никто не появлялся.
– Напрасно мы ночуем в вездеходе, – решил Кузнецов. – Нужно было бы, как Миклухо-Маклаю, спать на земле у костра.
– Спать не советовал бы, – возразил Каспарян. – Если и быть здесь ночью, то чтобы наблюдать.
Арсений распорядился найти место для засады. Вырыли в песке своеобразную траншею, наблюдательный пункт, замаскировав его стеблями растений.
Догорала заря, вечерняя, фиолетовая, неторопливая… Местное солнце удивительно медленно спускалось к горизонту, где на него набегали тучки, через которые оно просвечивало, как через закопченное стекло. На песчаную отмель, разбиваясь кружевной лиловой пеной, размеренно набегали длинные волны. Скоро пена стала серой, а потом и совсем исчезла в неясном свете незнакомых звезд.
– Вы заметили, что у этой планеты нет Луны? – прошептал Толя Кузнецов. – Наваждение!
– Хватился на третьи сутки! – усмехнулся Каспарян.
– Где ж тут закон подобия?
– Отец радировал о Фаэтоне, – сказал Арсений. – У того мог быть спутник. После взрыва, не удерживаемый больше развалившимся Фаэтоном, он обрел новую орбиту. Проходил он опасно близко от Земли, и она захватила его в поле своего тяготения. Так спутник Фаэтона стал спутником Земли – Луной.
– Хочешь сказать, здесь еще не произошел взрыв на пятой планете? – живо отозвался Каспарян.
– Может быть, – неопределенно заметил Арсений.
– Я предпочел бы обыкновенную лунную ночь, – сказал Кузнецов, чуть приподнимаясь из-за края траншеи.
Арсений заметил, что Каспарян вынул из кобуры и положил рядом с собой лазерный пистолет.
– Вспомни Миклухо-Маклая, – спокойно сказал Арсений.
– Не зевайте, – прошептал Толя Кузнецов.
По тропинке, которую они обнаружили, из джунглей выходила вереница прямостоячих существ в длинных белых одеяниях.
– Одежда!.. Признак разумности, – хриплым от волнения голосом произнес Кузнецов.
– Скорее пингвины какие-то, – отозвался Каспарян.
А вдали в тихо бегущих волнах почудилось движение. Кто-то шел по мелководью навстречу вышедшим из леса. И через некоторое время над водой стали заметны прямостоячие фигуры, но только без белых хламид. Были они золотистого цвета с коричневыми пятнами, как у энов…
– А из воды вышли кто, тоже пингвины? – прошептал Кузнецов. – Это тоже эны!.. Только не плавают, ходят!
В шлемофонах послышались радиошорохи… и приглушенное дыхание людей, словно боявшихся, что их обнаружат аборигены.
Появившиеся из джунглей существа остановились у пенной полосы прибоя, а выходившие из моря уверенно направились к ним. Было что-то торжественное в этой встрече при свете звезд. Ее не могли – во всей полноте и загадочности – понять пришельцы с Земли.
– Это эмы! Эмы, то есть мудрые! – задыхаясь, проговорил Кузнецов, снова использовав первую букву слова «мудрые». – Мы на Реле! Идемте к ним! Миклухо-Маклай пошел бы…
– Ни в коем случае. Надо сперва выяснить их намерения, – запротестовал Каспарян.
Нет, не простой оказалась встреча с разумянами!
Выходцы из моря поравнялись со встречающими, которые укутали их белыми одеждами, похожими на купальные простыни. Теперь все фигуры стали напоминать одна другую.
– Видите, они не имеют ни малейшего желания топиться. Скорее наоборот, – прошептал Каспарян. – Лазерные пистолеты – вот что теперь понадобится!
– Нет! – скомандовал Ратов. – Пистолеты оставить у траншеи. Не для того мы прилетели за столько световых лет, чтобы применять их.
Каспарян проворчал, а Кузнецов вспоминал об острове туземцев в Тихом океане.
– Спокойно. Пошли, – сказал Арсений и первый выбрался из траншеи.
Толя Кузнецов, не уступавший ему ростом, шел с ним рядом, а низенький Каспарян, недовольный, даже обиженный, отстав шагов на десять, шел следом. Он то и дело ощупывал пустую кобуру.
Три фигуры в неуклюжих костюмах приближались к загадочным аборигенам. На ходу они старались шумом привлечь к себе внимание, чтобы обитатели Релы не заподозрили нападения. Руки, в которых не было никакого оружия, они протягивали к хозяевам планеты.
Но существа в белых хламидах никак не реагировали на приближение чужепланетных гостей. Вероятно, эмы никого не боялись на своей планете, не знали ни осторожности, ни страха, быть может, давно избавившись от всех опасных животных.
Только после церемонии укутывания одеяниями запоздавших выходцев из моря эмы оглянулись и, очевидно, заметили землян.
– «И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных», – прогремел усиленный радиоголос Толи.
Трое неуклюжих великанов в тяжелых скафандрах, расставив ноги, стояли у пенной полосы прибоя и через громкоговорители тщетно обращались к загадочным глухонемым эмам.
Громкоговорители смолкли, и существа разных планет стали молча разглядывать друг друга.

Глава третья. Сигнал бедствия

Глаза эмов были, пожалуй, самым удивительным из всего, что видели люди на планете Рела.
Продолговатые, с горизонтальными щелевидными зрачками, они больше всего напоминали глаза на японских статуэтках «догу», созданных во времена джемон-периода пять тысячелетий назад и одетых в некие подобия космических скафандров. Арсений даже подумал было, что эмы в давние времена прилетали на Землю.
В первую встречу с эмами люди не могли рассмотреть за длинными хламидами их телосложения. Выходившие из воды были слишком далеко. Эмы не выразили к пришельцам никаких чувств: ни страха, ни радости… даже любопытства, если не считать, что удивительные глаза их были устремлены на пришельцев. Арсений подумал, что эмы, наверное, так же глухи, как и они сами в надетых шлемах, когда приходится пользоваться радиосвязью. Радиосвязь! Так вот в чем разгадка! Что такое глаз? Природный радиоприемник очень узкого диапазона волн. Если на Земле природа создала у животных такой приемник электромагнитных колебаний, не появился ли на другой планете живой радиоприемник много большего диапазона? Что, если глаза эмов принимают и передают не только световые волны, но и радиоволны, включая и тот их диапазон, в котором звучала «музыка небесных сфер»?
И Арсений мгновенно принял решение. Подобно тому как «Жизнь» с тысячекилометровой высоты посылала на Релу радиопризывы, которые никто не ждал, а потому не принял, Арсений передал теперь подобранные в свое время Каспаряном отрывки «послания разумян» направленным лучом в ожидающие глаза эмов.
И эмы поняли!.. Непостижимо как, но они восприняли сигнал, длившийся лишь миллисекунды. Глаза эмов излучали и принимали излучение!
Впоследствии, когда Каспарян удивлялся находчивости Арсения, тот говорил:
– Разве на Земле не пользуются таким методом передачи информации?
Он-то слишком хорошо помнил, как они с Виленой, разделенные полмиллиардом километров, все же говорили друг с другом взглядами на видеоэкране.
Окружив пришельцев, эмы заглядывали своими щелевидными глазами в очки шлемов.
Эмы были ростом ниже людей, передвигались прямо, переваливаясь из стороны в сторону, как пингвины, сходство с которыми еще в первый миг заметил Каспарян.
У них было четыре конечности. Пятой конечностью мог бы считаться их хобот, служивший им для жестикуляции.
Сейчас, когда эмы заглядывали в глаза пришельцев, их хоботы были призывно подняты.
Арсению показалось странным, что все эмы поняли «музыку небесных сфер». Если ее и передавали четверть века назад отсюда, то, вероятно, немногие специалисты и с помощью уникальных устройств. Едва ли рядовые обитатели планеты могли теперь знать об этом.
Но все же именно эта понятая эмами «радиомузыка небесных сфер» сблизила аборигенов с пришельцами.
Эксперимент Ратова имел еще и то последствие, что эмы непостижимо как вызвали из джунглей Эоэмма, очевидно занимавшего у них особое положение.
С Эоэммом, имя которому придумал все тот же Толя Кузнецов («это особый эм»!), и состоялся первый разговор землян. Глаза эма действительно излучали радиосигналы, подобные принятым глобальной радиоантенной.
Теперь-то сказался сизифов труд, проделанный на Земле, пригодился ключ, найденный Каспаряном, для расшифровки инопланетного послания. Киберлингвист, заключенный в ранце Каспаряна, мог переводить «речь эма» на земной язык. Как это было «просто»! Но сколько труда и находок стояло за этой «простотой»!..
Оказывается, Эоэмм понял, что земляне прилетели с другой звезды, приняв радиосигнал с Релы. Но он не выразил никакого своего отношения к их прилету, проявил полное равнодушие.
– Да они лишены всяких чувств! – возмутился биолог.
– Надо думать, наш Эоэмм у них нечто вроде главного радиоастронома. Потому его и вызвали другие эмы, когда услышали от нас отрывок своего послания, – предположил Арсений.
Вероятно, это действительно было так, потому что Эоэмм, радируя глазами, передал гостям, чтобы они приняли участие в космической радиопередаче. Каспарян именно так перевел его обращение.
– Считаю, не имеем права идти к ним, – добавил он, закончив перевод. – Задача разведчиков выполнена. Нашли на планете разумных обитателей. Теперь надо вернуться на звездолет, спуститься уже всем вместе.
– Как мы можем ответить отказом! – возмутился Толя Кузнецов. – Ради чего мы летели сюда через световые бездны? Ради чего оставили свое поколение на Земле? Чтобы теперь отступить? Разведка должна идти вглубь. Мы обязаны проложить дорогу к разумянам.
Каспарян стоял на своем:
– Кто знает, как понимают они высший разум? Может быть, они ставят его выше земных представлений о добре и зле.
– Нет, тысячу раз нет! – протестовал Толя Кузнецов. – Если бы они хотели, они давно бы уже напали на нас.
– Разум – это рациональность, – вмешался Ратов. – Лучше нас использовать, чем причинять нам вред.
– Выгоднее? Так, скажешь?
Тогда-то Эоэмм и предложил пришельцам живой нагрудник. Оказывается, эмы поняли, что у пришельцев в шлемах большее содержание кислорода, чем в атмосфере Релы. Живой нагрудник представлял собой искусственно выращенный организм, он поглощал из атмосферы кислород и снова выделял его уже в концентрированном виде.
Надетый на грудь, он создавал вокруг себя микроатмосферу, обогащенную кислородом.
Эоэмм глазами радировал об этом пришельцам.
– Вот видите! – обрадовался биолог. – Мы прилетели дружить с чужим разумом. А разве они предлагают нам не дружбу, если принесли для нас эти диковинные приспособления?
– Не нравится мне этот передничек, – сказал Каспарян. – Может быть, он не только кислород, а еще гадость какую-нибудь с микробами выдыхает. Рисковать мы не имеем права.
Арсений рассмеялся:
– Это что? Первый риск нашего звездного рейса?
– Разумный риск – это тот, без которого нельзя обойтись.
– Слушай, Генрих, – в упор глядя на Каспаряна, сказал Ратов, – про отца моего, ушедшего в Вечный рейс, ты знаешь. Но у меня была и мать. Ее звали Зоя… что означает – жизнь… Она сама привила себе микробы страшной болезни, чтобы найти против нее противоядие.
– Все мы свято чтим ее память. Но я предпочитаю, чтобы память обо мне возможно позже поселилась в сердцах людей.
– По-моему, ты эм, а не человек! – вмешался Кузнецов. – Теперь я понимаю, почему ты так здорово их переводишь.
– Моя мать и здесь пример. Поступлю, как она на Земле, – объявил Арсений Ратов.
Он взял из конечностей эма нагрудник и, примерив его, приготовился снимать шлем.
Толя Кузнецов с восторгом, а Каспарян с тревогой смотрели на него.
– Лучше переводи, что он сейчас сообщает нам, – попросил Арсений.
Мудрый эм догадался о беспокойстве пришельцев и сообщил, что на их планете все смертоносные организмы, жившие на суше и в воздухе, в том числе и бесконечно малых размеров, давно исчезли.
– Он сказал, что эмы выращивают только те виды живого, которые им нужны, – добавил Каспарян.
– Скот, что ли? Во всяком случае, он дает понять, что опасности нет?
– Почему, почему? – рассердился Каспарян. – Откуда он может знать, что опасно для нас? Он по себе судит?
– Хорошо, – проговорил Ратов. – Вам запрещаю снимать шлемы. А сам попробую.
И Арсений снял Шлем, затая дыхание, как ныряльщик. Потом надел нагрудник.
Друзья с волнением смотрели на него. Он выпрямился и глубоко вздохнул, как делал на помосте для поднятия тяжестей.
– Чудный воздух, – сказал он. – А ароматов сколько! Голова кругом! Петь хочется! Жаль, не могу вам позволить…
Он повернулся к джунглям, потом к морю и все дышал, дышал, с наслаждением втягивая в себя чужой, наполненный неведомыми запахами воздух.
Толя Кузнецов стал умолять, чтобы Арсений позволил и ему снять шлем. Но Арсений был неумолим. Каспарян одобрил его.
Так Арсений Ратов, единственный из землян, ощутил чужую планету во всей ее полноте.
Потом эмы отвели пришельцев в свой «муравейник», как впоследствии выяснилось, жилое здание, состоящее из бесчисленных сотов, служивших эмам кельями. Стены в нем были живой, искусственно выращенной тканью.
Своеобразная цивилизация эмов, взяв контроль над природой планеты, пользовалась только живыми машинами и устройствами, даже материалы у них были такими же.
Исполинский, искусственно выращенный «глаз эма» не уступал радиотелескопу обсерватории Шилова. Чтобы обойти его кругом вместе с медленно шагавшим Эоэммом, друзья затратили около часа.
В одну из келий «живого здания» был введен зрительный нерв гигантского глаза. К этому нерву и присоединил свою аппаратуру Ратов. Эоэмм внимательно наблюдал за ним.
Эмы, вероятно, уже не в первый раз принимали этот космический сигнал. Но он, построенный на чужой системе информации, был им совершенно непонятен. Только люди могли догадаться, что информация заключена не просто в радиоколебаниях, как «речь эмов», а в звуковых «медленных» волнах, которые надо выделить из высоких радиочастот, как это делают на Земле.
Когда Арсений перевел космический сигнал в звуки, настал черед Каспаряна разгадать неведомый язык.
Это было совсем не так просто. И если когда-то в XX веке электронно-вычислительная машина расшифровала язык майя за сорок восемь часов, то сейчас Каспаряну с его знаниями и опытом, с его киберлингвистической машиной, в миллион раз более производительной (по числу попыток в секунду), чем на заре развития кибернетики, понадобилось все же несколько дней.
Результат работы был вершиной достижений лингвиста, но Каспарян был мрачен. Лучше бы ему не переводить это послание!
«Умоляем вас, мудрые братья вселенной, спасти подобный вашему мир. Познание природы опередило развитие разума, и массовое уничтожение одних братьев другими неизбежно. Превращение вещества в энергию грозит уничтожением всей жизни. Только вмешательство извне может спасти нас. Примите же этот сигнал бедствия!»
Кузнецов схватил Каспаряна за рукав скафандра. Голос его в шлемофоне прозвучал хрипло:
– Генрих, признайся! Это был один из языков Земли? Это послано после нашего отлета? Неужели Объединенный мир распался?
Лингвист пожал плечами:
– Мне неизвестен этот язык, хотя я знаю много земных.
– Как же тебе удалось расшифровать так быстро?
– Почему? Почему? Да потому, что понять звуковой язык этой передачи куда легче, чем расшифровать на Земле «радиомузыку небесных сфер».
– Значит, термоядерная война где-то неизбежна?
– Если не хуже, – вставил Арсений, слушавший через наушники беседу друзей. – Очевидно, аннигиляция. Вещество и антивещество… Отчаяние… Человекоподобная цивилизация…
– Хоть бы это была не Земля! – вздохнул Кузнецов.
– Об этом не тревожься. Как я понял Эоэмма, источник радиоизлучения находится вблизи ядра Галактики. Сигнал оттуда шел сто тысяч лет. В том мире сменились уже тысячи поколений.
– Или ни одного, – мрачно заметил Каспарян.
– Или ни одного, – согласился Арсений.
– Не могу в это поверить! – запротестовал Толя Кузнецов. – Разум не может уничтожить сам себя.
– Самоубийство разума противоестественно, как и самоубийство разумного существа, – сказал Арсений. – Но люди иногда кончали с собой.
– Патологические случаи, один на сотни тысяч, – вставил Каспарян.
– Но и цивилизаций не сотни тысяч. Миллионы и миллионы. Норма обусловлена отклонением от нормы.
– Ради одной только этой радиограммы космического бедствия нам стоило сюда слетать, – сказал Кузнецов. – Какой урок людям мы привезем!
– Для этого надо еще вернуться, – напомнил Каспарян.
Появившийся Эоэмм застал друзей в отведенной им келье подавленными.
Арсений через свой аппарат радировал ему в глаза содержание сигнала бедствия.
Мудрый эм остался равнодушным. Ничто не могло пробудить в нем никаких чувств.
– Почему он не реагирует? Не понял? – волновался Толя Кузнецов.
– Нет, он прекрасно понял, – сказал Каспарян. – Он отвечает сейчас, что Разум вселенной не нуждается в Безумии. Великий закон космоса, который познают эмы в общении с другими мирами, в самоочищении. Он говорит, что Безумие кончает с собой и тем самоустраняется. Разум вселенной остается без Безумия и потому вечен и непреложен. Вместе с тем в наших действиях Эоэмм обнаруживает проявление Разума.
– Это трудно прочесть по его лицу, – отозвался Кузнецов. – Наваждение!
Да, лицо Эоэмма было непроницаемо. Его безобразный хобот вяло свисал и не шевелился.
Вскоре друзья заметили необычайное оживление в «муравейнике» и на полянке перед ним, которую они видели из своей кельи через устройство «окна дальности». Оно представляло собой тот же «глаз эма», установленный снаружи, и зрительный нерв, который передавал изображение в келью на глубину многих этажей.
По меткому определению Толи Кузнецова, каждый эм был как бы радиоастрономом. Воспринимая глазами, как радиотелескопами, не только свет, но и радиолучи, идущие из космоса, эмы должны были видеть небо не как люди – в световых лучах, а в радиолучах.
– Не нравится мне эта суетня эмов, – сказал Каспарян.
– Может быть, они поражены все-таки сообщением о гибнущей цивилизации и хотят ей ответить, – предположил Толя.
– Спустя сто тысяч лет? – усомнился Каспарян.
– Они не могут сигнализировать с помощью своего исполинского «глаза», – сказал Арсений.
Его друзья знали, что передатчик требует в миллиарды раз большую мощность, чем приемник. Поэтому людям было легче лететь сюда, чем радировать.
Толя Кузнецов почти угадал. Мы собирались отвечать на принятое послание, но не ядру Галактики, а всем своим небесным корреспондентам, информируя их о возможном уродливом пути развития цивилизации.
Разведчикам Земли привелось быть свидетелями сеанса космической связи.
Но напрасно Ратов рассчитывал познакомиться с радиопередатчиком невиданной мощности, сигналы которого сам принял на Земле. Передача велась непостижимо простым образом.
Эоэмм, раскачиваясь, как пингвин, повел пришельцев на берег, где впервые встретил землян.
– Так ли это? – говорил Каспарян. – Если передатчик сооружен или «выращен» эмами на берегу, то почему мы не заметили его. Куда ведет нас этот сала-мандропингвин?
То, что разведчики увидели, превзошло их ожидания.
Морское побережье, сколько хватал глаз, было занято плотно стоящими один к другому эмами в белых одеждах, словно охваченными массовым психозом. Они раскачивались и дрожали, подчиняясь неслышному ритму.
Впоследствии Арсений вспоминал, что ритм всегда наилучшим образом согласовывал действия людей, будь то в танце, в хоровом пении или при строевом шаге. Ритм был объединяющим началом коллективных действий. Эмы оказались, пожалуй, самыми коллективными существами из всех, какие только мог себе представить Арсений или кто-либо из его друзей.
Эмы не применяли никаких сверхмощных радиопередатчиков. Чтобы передать сигнал в космос, они собирались огромной толпой на открытых местах планеты и в строго рассчитанный миг единовременно излучали радиосигнал многими миллиардами глаз в нужную часть небосвода. Их органы, способные к такому единовременному действию, превосходили все воображаемые искусственные аппараты.
Но разве не поражают способности виртуоза-музыканта, соблюдающего ритм до микросекунд? Даже точной аппаратуре непросто соперничать с ним.
Когда Арсений объяснил друзьям угаданный им способ радирования в космос на Реле, Толя Кузнецов пришел в восторг:
– Наваждение! Как они узнали об изобретении Архимеда?
– Почему Архимеда? – удивился Каспарян.
– А помнишь легенду, как Архимед защитил Сиракузы с моря? Он привел на берег всех женщин города с карманными зеркальцами и заставил их одновременно направить световые зайчики в одну точку на вражеском корабле. Деревянный корабль вспыхнул, и Сиракузы были спасены.
– Пожалуй, так, – согласился Арсений. – А ты, Генрих?
– Да просто потому, что не нравится мне такое их скопление!
Эмы, как в религиозном экстазе, тряслись и смотрели в звездное небо. Эоэмм, очевидно, руководил этой радиопляской.
Три чуждых пришельца, слегка расставив ноги, смотрели на удивительные совместные действия братьев по разуму.

Глава четвертая. Тяжесть разума

Совсем другим, чем Эоэмм, был Эмс… Как всегда, имя ему придумал Толя Кузнецов, решив, что этот эм «славный», в знак чего добавил букву «с».
Эмс был мягче Эоэмма, не так безапелляционен в суждениях и, пожалуй, не обладал его устремленной, несгибаемой волей. К землянам он относился радушнее.
Эмс сразу поразил друзей тем, что не переваливался при ходьбе, как пингвин, а передвигался так быстро, что звездолетчики в скафандрах едва поспевали за ним. Эмс пользовался первой живой машиной, с какой познакомились земляне. Он приподнял край своей белой хламиды, и люди увидели удивительные живые машины, прилаженные к его нижним конечностям. Искусственные мышцы обладали огромной силой и выносливостью. Впоследствии Эмс показал людям отдельно живущие исполинские органы, которые могли бы поспорить с земными экскаваторами.
– Это надо же! – воскликнул Толя Кузнецов, рассматривая «усиленные ноги» эма. – Вроде живых протезов.
– Давай спросим, какую он может развивать скорость? – предложил Арсений.
Эмс ответил взглядом, что ему непонятно, зачем нужна большая скорость передвижения? Для чего мыслящим существам ускорять природные процессы?
Получив от землян ответ, Эмс, в отличие от Эоэмма, который сразу бы осудил неразумное стремление людей исправлять природу, заинтересовался новым для него проявлением разума.
– Эмы и без перемещения могут общаться друг с другом, – словно оправдываясь, радировал Эмс.
Ионизированные верхние слои атмосферы, как объяснил он, отражая короткие радиоволны, позволяют эмам «видеть» и «общаться» на любом расстоянии.
– А почему они не летают? – поинтересовался Каспарян.
Эмсу передали этот вопрос, и впервые люди почувствовали какое-то смущение Эмса. Создалось впечатление, что они задели нечто, чего касаться не следовало бы.
Толя Кузнецов по-своему объяснил эту реакцию Эмса:
– Так ведь это их биологическая особенность! Эмы, вероятно, испытывают неприязнь к той среде, в которой жили или будут жить в ином воплощении. Эны (неведомые) сначала жили в море, и поэтому эмы (мудрые) не терпят водной стихии, не пользуются ее богатствами, может быть, не желая повредить молодым энам. Поэтому они и не пересекают морских просторов, не заселяют островов, не путешествуют на другие материки, не стремятся к захватам чужих стран.
– А почему же они не желают летать по воздуху? – упрямо интересовался Каспарян.
– При чем тут воздух? Я говорю о море.
– Потому, что они еще в послании на Землю утверждали, будто летают и наслаждаются.
Что-то удерживало друзей от прямого вопроса Эмсу.
«Инженер живой индустрии» показал друзьям возделанные поля эмов. Они выращивали не только растения, но и искусственные живые ткани, используемые для пищи эмов и для создания живых машин.
Люди увидели целое поле шевелящихся змей, вылезающих из почвы. Отвратительные щупальца угрожающе тянулись к разведчикам, и те, не отставая от Эмса, с трудом заставили себя идти около «скопища притаившихся осьминогов».
– Вы заметили, что они никого не убивают? – с облегчением сказал биолог, когда змеиное поле осталось позади. – Давайте спросим об этом Эмса.
Эмс радировал в ответ, что не видит смысла в отнятии жизни у живых существ ради того, чтобы воспользоваться частью их живых тканей, когда можно вырастить отдельно эти ткани.
Арсений заинтересовался, откуда берут энергию живые машины эмов. Электрической энергией эмы пользовались мало, получая ее опять же с помощью живых клеток, подобно электрическим угрям и скатам.
Эмс охотно показал людям гигантские пищеварительные машины. Они усваивали пищу и давали концентрированные питательные соки. Кузнецов рискнул попробовать эту пищу на вкус и заверил друзей, что она нечто среднее между медом и молоком. «Медомолоко» одинаково годилось и для самих эмов, и для их машин.
– Вроде универсального горючего, – сказал Арсений.
– Фабрика синтетического бензина! – рассмеялся Толя.
Живые фабрики питательных соков походили на туши китов, плававших в синеве джунглей. Искусственные змеи непрерывным потоком подтаскивали к прожорливым пастям измельченную растительность, отправляясь вместе с нею в жадное чрево машин.
– Не нравится, – поморщился Каспарян. – Не хочу любоваться пищеварением.
– Что это? – метнулся в сторону Толя Кузнецов. – Птица! Впервые здесь вижу.
Над джунглями мелькнуло какое-то существо на огромных крыльях.
– И это тоже не нравится, – буркнул лингвист.
– Это эл! – воскликнул Толя.
– Почему эл?
– Потому, потому, – в тон другу ответил Толя, – что с этой буквы начинается любовь. Должны же быть эмы, которые уже превратились для любви и наслаждения в элов. И они летают.
– Значит, элы – летающие, любящие?
– Элы, вероятно, двуполы. Если это он – то Эоэлл. Или «Это Он, Летающий, Любящий».
– А если она?
– Эоэлла. «Это Она, Летающая, Любящая».
– Постой, постой? Эоэлла? Я уже где-то слышал такое имя, – вмешался Ратов.
– Ну конечно! – обрадовался Кузнецов. – Помнишь знаменитый рейс на Планету бурь. Наш космонавт Алеша Попович слышал загадочный крик. Они еще нашли скульптуру.
– И он вообразил прекрасную инопланетянку?
– Да, Эоэллу. Только так ее и не увидел. А вот над нами Она, Летающая, Любящая, может быть, только что пролетела.
– И поэтому эмы не стремятся в воздух? Так, скажешь?
– Конечно! Это стихия их последующего превращения.
– Ясно, эл прилетал к фабрике питательных соков подкормиться, – пошутил Ратов.
– Так и должно быть, – серьезно ответил биолог. – Эмы вынуждены заботиться о питании и работающих, и переставших трудиться.
– Любопытная порода летающих пенсионеров, – съязвил Каспарян.
«Мир летающих элов» так и остался загадкой для землян. Ни Эмс, ни тем более Эоэмм не были расположены что-нибудь сообщать об этом.
Когда Эоэмм снова явился к пришельцам Земли, они попытались разузнать у него, что означает превращение обитателей Релы в существа, отдающиеся наслаждениям и полетам.
От Эоэмма пришел лаконичный радиоответ, что ему нечего добавить к тому, что все эмы вместе радировали в космос.
Затем Эоэмм сообщил людям, что «Разум эмов» – может быть, здесь имелся в виду какой-нибудь Совет разумных обитателей, а может быть, просто понятие целесообразности – пришел к выводу, что дальнейшая связь эмов с космосом должна проводиться при участии пришельца с Земли.
– Пришельца или пришельцев? – попробовал уточнить Каспарян.
Эоэмм подтвердил, что имеется в виду один пришелец, и он почему-то посмотрел на Арсения Ратова.
– Вот здорово! – обрадовался Кузнецов. – Совместная деятельность различных мыслящих обществ вселенной налаживается!
– Этого нельзя допустить! – запротестовал Каспарян. – Отделить одного из нас? Ни в коем случае!..
Арсений стоял, глубоко задумавшись. Он один из трех друзей был без шлема и дышал с помощью живого нагрудника.
– Отказаться просто, – сказал он. – Жить и работать с ними! Какие возможности их изучить!
– Можно наблюдать муравейник, но зачем в него садиться? – рассердился Каспарян.
И все-таки Арсений настоял на своем. Он напомнил, как отважные исследователи храбро шли жить к папуасам или индейцам и, только прожив с ними годы, начинали понимать их. Тот же Миклухо-Маклай или Шульц!.. А примеры еще более отдаленных столетий! Разве в отношении инопланетной цивилизации надо поступать иначе? Пусть в распоряжении Ратова лишь несколько месяцев, а не лет, но и за это время можно увидеть эмов уже не глазами туриста, а исследователя.
Каспарян обжаловал решение Арсения Петру Ивановичу Туче, но тот ответил, что начальник разведывательной группы может поступать по своему усмотрению, так как лучше разбирается в обстановке, чем командир звездолета.
Так Арсений остался среди эмов. Он отдал Толе Кузнецову свой лазерный пистолет, чтобы тот отвез его в ракету.
Космическая шлюпка, как назвал ракету Туча, не один раз совершила рейс на звездолет, поочередно доставляя на поверхность планеты всех исследователей с «Жизни». Ее водил Толя Кузнецов. Исследовательские группы были спущены на различные континенты планеты. Всюду завязывались сношения с поселениями эмов, где уже знали о прилете пришельцев с Земли.
Арсений жил среди эмов, переселясь в глубь джунглей. Он заставил себя питаться искусственными мышцами. Ведь это же были местные белки, ничем не хуже искусственных земных. Их оказалось возможным поджаривать на вертеле. Его надоумил так делать еще Каспарян. Инопланетный шашлык, по мнению друзей, не уступал по вкусу даже кавказскому.
Конечно, Арсений был прав. Никогда при одних только внешних столкновениях с эмами он не узнал бы столько, сколько понял, живя среди них. Особенно он интересовался устройством общества эмов.
Эмы были ярко выраженными общественными существами. Жили они большими колониями, выращивая все необходимое для жизни, включая даже живые машины и сооружения. Жизнь их целиком была связана с природой.
Селились они в огромных «муравейниках», напоминавших пчелиные соты. Каждый эм занимал одну келью. Эти соты-кельи уходили на много этажей в глубь планеты. Однако любовь эмов к природе была так велика, что одна стена кельи всегда представляла собой часть искусственного глаза. Она соединялась с другой его частью тончайшим зрительным нервом. Сам же зрачок, исходя из склонностей каждого эма, устанавливался где-нибудь в гуще джунглей; этот выбранный пейзаж, по желанию изменяемый, и видел всегда перед собой обитатель кельи. «Кусочек природы», радовавший его в «окне дальности», был отделен от него многими этажами и даже километрами.
Общество эмов на всей планете было единым, но неуправляемым в земном понимании. Арсений не мог установить, есть ли здесь регулирующие жизнь эмов учреждения. Создавалось впечатление, что общество жило как саморегулирующийся механизм, а еще лучше сказать – как живой организм, в котором клетки могли менять по своей прихоти местоположение, всегда оставаясь при этом его составной частью. Жизнеспособность этого организма покоилась, таким образом, на содружестве всех клеток, на безусловной разумности каждой особи, на естественном ее подчинении целесообразности.
Общаясь со многими сотнями эмов, Арсений понял, что сам способ передачи мыслей взглядом, несущим в себе информацию, исключает для эмов ложь. Иметь в мозгу одну мысль, а передать взглядом с помощью радиоколебаний другую, очевидно, было органически невозможно – не существовало барьера перехода от биотоков мозга к звуковым колебаниям. Очевидно, радиоколебания были неразрывно связаны с биотоками мозга, и каждый эм сообщал другому только то, что думал, а думал он всегда рационально и правильно.
Эмы были бесполы. Они не знали страстей и эмоций. Вся история их цивилизации была историей рационального и последовательного развития.
Докладывая по радио о своих наблюдениях Туче, Арсений вспоминал историю Земли. Толя Кузнецов реагировал бурно.
– Ты представляешь, Арсений, как развивалась бы вся человеческая культура, если бы на нее не влияли страсти жрецов и фараонов, королей и придворных, феодалов, цезарей и римских пап!.. Как бы выглядела наша история без фавориток и временщиков, если бы ее отделить от любви, честолюбия, ненависти, мести? А главное, жажды власти.
– Не могу ее обнаружить, – кратко заключил доклад Арсений.
Находившийся на «Жизни» рядом с Толей Каспарян не преминул заметить:
– В муравейнике тоже нет власти. Каждый муравей отдает всего себя муравейнику и, по-видимому, без принуждения.
Но Арсений убедился, что на Реле действовал не инстинкт, а разум.
Эмы казались бесполыми. Но должны же были они как-то размножаться! При попытках Арсения выяснить это у эмов они или не понимали его, или не хотели понять. Может быть, интерес пришельца казался им непристойным?
Толя Кузнецов, регулярно общаясь с Арсением по радио, высказал ему свои соображения биолога, которые и проверял Арсений, стараясь не вызвать у эмов раздражения. Каспарян оставил ему своего киберлингвиста, пользуясь для общения с эмами других групп вторым экземпляром, имевшимся на звездолете.
По-видимому, размножение эмов проходило уже на другой стадии их существования, которую Толя условно назвал эрой элов. Возможно, элы обретали различный пол, не подозревая, какой им выпадет на долю при метаморфозе. Но дальнейшее оставалось неясным. Рожали ли они живых детенышей, метали икру или откладывали где-нибудь яйца, из которых, быть может, в воде появлялись мальки энов, – все это оставалось в области догадок.
Как бы то ни было, но на стадии существования эмов разумные обитатели Релы создали высокую и своеобразную цивилизацию, которую Арсений предложил называть бионической, как воспроизводящей элементы живой природы.
Встреча на берегу моря, свидетелями которой так удачно стали разведчики с Земли, действительно была принятием эмами в свое общество их нового поколения после метаморфоза.
Проведя первую часть жизни в виде морских животных, мозг которых развивался, как у земных дельфинов, эны проходили превращение, характерное на Земле для саламандровых. Может быть, глядя на эна, действительно правомерно было вспомнить о «гомо делювии тестис»? Превратившиеся в живущих на суше эмов, с легкими вместо жабр (как и у многих земноводных), они выходили на берег, где их встречали старшие братья по биологическому виду.
Это был отряд педагогов. Они не только облачали молодых эмов в одежды, необходимые им, чтобы предохранить кожу от высыхания, но и начинали заниматься образованием своих питомцев.
Вполне развившийся еще на стадии энов мозг их был готов к приему информации и жадно поглощал ее. Эту информацию воспитатели передавали воспитанникам не только из своей памяти, но и на живого искусственного мозга, соответствующего земным кибернетическим машинам. Таковы были их живые книги, где в клетках памяти хранились сокровища цивилизации Релы.
Завершив образование, эмы принимали на себя в обществе те или иные обязанности, выполнение которых было для них такой же потребностью, как и дыхание.
После нескольких проведенных среди эмов месяцев Арсений убедился окончательно, что эмы не способны к принуждению. Тогда-то и состоялся у него разговор с Эоэммом, поставивший его в тупик.
Арсений, как обычно, радируя Эоэмму с помощью киберлингвиста общими для них понятиями, объяснил, что дольше он не сможет задерживаться у эмов. Возвращение звездолета зависит от встречи на обратном пути к Земле с кораблями-заправщиками. Нельзя опоздать ни на мгновение.
Эоэмм воспринял сообщение Арсения без всякого интереса. Он передал гостю, что система звездного рейса нерациональна. Также нерациональна и мысль покинуть эмов ради возвращения на прежнюю планету. Ведь гость оправдал себя как полезное звено в космической связи с другими цивилизациями, умея переводить на язык эмов чужие послания…
Арсений решил, что Эоэмм не понял его, и еще раз попытался разъяснить ему причину своего отчаянного положения. Но, оказывается, это он, Ратов, не понимал мудрого эма.
Такая «нелепость», как тоска по родине, не доходила до холодного рассудка Эоэмма. Мог ли Арсений втолковать ему понятия о каких-то человеческих чувствах: о любви, долге, грусти?..
Эоэмму это показалось бы смешным, если бы смех вообще был доступен ему, «носителю чистого разума».
Арсению удалось установить радиосвязь с звездолетом. Но что мог сказать Петр Иванович Туча с тысячекилометровой высоты, имея перед собой жесткий график возвращения на Землю?
– Попробуй еще раз убедить Эоэмма. Не начинать же войну с эмами из-за их «демьяновой ухи». Высший разум гуманен. Поэтому Эоэмм должен понять, что задержанный им гость никогда не вернется домой, если пропустит время возвращения на звездолет. Ракета будет ждать тебя до последней возможности. Лады?
Ратову стало тяжело дышать, словно живой нагрудник, мягкий и теплый, перестал концентрировать кислород. Ему даже захотелось привычно повернуть краник на заплечном баллоне, хотя он перестал его носить, попав к эмам.
Арсений знал, что Эоэмм находится в соседнем помещении, жесткий, непонятный, невозмутимый, даже величественный в своей белой хламиде, свисавшей до пола.
Уже длительное время он не показывался в келье у Арсения. Почему?
Но Ратов ни на минуту не пожалел, что отдал свой лазерный пистолет Толе. Сгибаясь под низким сводом кельи, он двинулся к проходу в келью Эоэмма. И тотчас почувствовал, что вокруг его ног обернулись «змеи». Это были щупальца искусственных мышц, слепо служивших эмам. Живые путы захлестнули Арсению грудь и так сжали нагрудник, что тот перестал действовать… Сразу стало трудно дышать. Арсений отступил, и «удавы» ослабли.
Ратов в отчаянии сел на пол.
Искусственные щупальца отползли в сторону и, свернувшись клубками, слабо шевелились – напоминали, что они наготове.
Арсений долго не мог прийти в себя. Ломались все его представления об эмах, чуждых принуждению. Оказывается, с точки зрения «высшего разума» он был не столько гостем чужепланетной цивилизации, сколько важным звеном единой космической связи. Арсению казалось, что он не может очнуться от кошмара. Что за дикий, противоестественный мир его окружает, с саламандровыми превращениями, кельями-сотами «муравейника», «окнами дальности» и живыми машинами всех видов… даже стерегущих теперь его.
Но разве ученый-энтомолог не изучает столь же странный мир, мир насекомых? Разве не рассматривает он в микроскоп диковинные организмы? И разве, когда он вернется в семью и будет расспрашивать внуков о школьных уроках, мир, который он только что видел, будет менее реальным?
Но энтомолог мог отодвинуть от себя микроскоп, мог уйти из лаборатории, Арсений же не мог пошевелиться.
Искусственные «удавы» победили его. Через короткий срок звездолет, связанный жестким графиком рейса, улетит, и Арсений Ратов останется здесь навсегда. Никогда ему не увидеть Землю!
И Арсений задумался. Бессильный против живых машин, он вдруг усомнился в себе, в своих поступках. Всегда ли он верно выбирал путь? Не платит ли теперь он судьбе за вырванные у нее минуты счастья с Виленой? За жестокость, с которой, по существу говоря, оставил ее? За слабость, когда не смог противостоять самому себе и женился перед отлетом?
Да и здесь, на Реле, не слишком ли наивно доверился он эмам, оставив своих товарищей? Кто он здесь, гость или пленник?
Так истязал себя Арсений. А время уходило. Звездолет вынужден был улететь. И Ратов понял, что нет ничего сильней времени.

Глава пятая. Эоэлла

Искусственные «удавы» победили Арсения.
Передумав о многом, переоценив всю свою жизнь, с горечью смотрел он на лежавший неподалеку старый добрый шлем и баллоны с земным воздухом.
Решение пришло само собой. Арсений тотчас надел шлем и открыл краники кислородных баллонов.
Он выпрямился во весь свой земной рост, жадно вдохнув родной воздух Земли. И почувствовал, как наливается силой, как исчезли все подтачивавшие его волю сомнения.
Немые стражи, почуяв движение пленника, зашевелились. Арсений наклонился, словно хотел схватить сверхтяжелую штангу, и искусственные «змеи» обвились вокруг его рук, оплели ноги и сдавили грудь. Но сейчас он хотел этого.
Эмы, задавая программу своим искусственным мышцам, не учли такой простой военной хитрости, какую применил Арсений, наследник миллионов земных поколений, боровшихся за жизнь, – «удавы» уже не могли удушить его, выводя из строя живой нагрудник. У него были баллоны! Но «змеи» держали его, не позволяя шелохнуться. И тогда пошла сила на силу. Арсений вспомнил музыку Вилены, когда-то помогшую ему в гимнастическом зале, и под ее четкий ритм снова перенапряглись его мышцы. В такт ей он резко выпрямился, и обрывки искусственных «змей» закорчились на полу.
Он ринулся в соседнюю келью и застыл на пороге, не веря глазам. Перед ним вместо холодного и жесткого Эоэмма с безобразным хоботом на лице стояла живая Нефертити, с тонким, одухотворенным лицом, с миндалевидными глазами, лишь отдаленно напоминавшими глаза эмов, с благородным носом и чувственными губами.
Земная женщина на Реле? Откуда? Острая догадка обрадовала его. Не зря древние статуэтки «догу» напоминают эмов, видимо, те посетили все-таки Землю! И может быть, захватили с собой кого-нибудь из землян. Не потому ли так походит эта незнакомка на Нефертити?
– Кто ты? – прошептал Арсений, откинув стекло шлема. Нагрудник снова позволял ему дышать без баллонов.
– Я? – ответила женщина. – Я – Эоэлла. Так назвал меня твой друг.
Арсений непонимающе смотрел на спадающую складками длинную белую одежду, в которой он принял незнакомку сначала за Эоэмма.
– Эоэлла? – переспросил Арсений. – Говоришь на нашем языке. Потомок когда-то захваченных с Земли эмами древних людей?
– Эмы никогда не были на твоей планете, Арсений, – сказала женщина, назвав Ратова по имени.
– Не шути. Если ты – космонавтка, прилетевшая на втором звездолете Виева, то я вернусь с вами на Землю.
– Пришелец, я никогда не была на Земле.
– Кто ты? – снова отступил к «окну дальности» Арсений.
– Ты порвал искусственные мышцы, отбросил эмов со своего пути, почему отступаешь сейчас?
– Не могу поднять руку. Ты женщина…
Назвавшая себя Эоэллой улыбнулась. И столько женственности было в этой улыбке, что Арсений смутился. Он вдруг решил: эмы каким-то способом вызвали у него галлюцинацию, чтобы помешать уйти.
– Почему, почему? – сказала Эоэлла. – Потому, что я знаю твой язык из твоих бесед с друзьями. Ваши сигналы можно было проанализировать математически. Это и было сделано мной.
– Никогда не говорили с тобой или при тебе.
– Вы, пришельцы, часто говорили со мной… И еще с Эмсом, как вы его называли.
– Кто ты? – повторил Арсений.
– Я была тем, кого вы называли Эоэммом. Теперь после метаморфоза я стала элой. Меня надо называть Эоэллой. Это Она, Любящая, Летающая. Так, скажешь?
– Обрела дар речи?
– Да, на стадии элов звуковые волны воспринимаются нами. Мы слышим их и можем воспроизводить. Теперь я все расскажу тебе о мире элов. Сядь и слушай. Прости, что я буду стоять перед тобой, но… мне только так удобно… теперь…
Если эмы вызвали в мозгу Арсения это видение, то коварству их не было предела. Ратов не мог прервать прекрасную элу. Нежная и мягкая, она продолжала:
– Никто из эмов не знает, кем он станет – цепким элом или крылатой элой…
Только теперь Арсений заметил, что складки одежды за спиной его собеседницы в действительности были сложенными крыльями. Они соединяли руки и ноги странного существа, ограничивая их подвижность.
Что же это? Галлюцинация или раскрытие главной тайны планеты Рела?
– Как видишь, эти конечности уже не годятся для труда. Какое маленькое теперь все, о чем мы так сильно думали, как эмы?.. – продолжала Эоэлла, чуть неправильно строя фразы. – Теперь другое… Теперь не труд, не наука. Теперь любовь! Каждый эл и каждая эла хотят найти себе пару. Очень хотят. Я буду видеть много элов, каждый из которых без крыльев, как ты, Пришелец. Крылья имеет эла, как я теперь.
Говорящее инопланетное существо непостижимо как по-человечески воспроизводило милые девичьи интонации! Арсению было трудно поверить, что перед ним бывший саламандроподобный Эоэмм.
Переборов себя, Ратов горячо заговорил:
– Если ты теперь понимаешь любовь, ты поймешь меня, прекрасная Эоэлла. Остались считанные минуты, чтобы я успел к отлету нашей ракеты и мог вернуться на Землю, где оставил свою любовь.
– Ты можешь так сильно любить? У нас на Реле любят только раз. Это биологический закон. Когда мы находим пару, мы летим в объятиях. Крылья очень устают, когда пара несется над морем…
– Над морем?
– Море дало нам жизнь. Оно берет ее назад, взамен новой жизни. Эла оставит на дне икринки. Так, скажешь? Появляются юркие мальки энов. Будут веселые дети, – с нежной материнской улыбкой закончила эла.
– И вы не страшитесь этого полета, элы?
– Нет! – воскликнула крылатая Нефертити. – Должно быть, тем и отличаются существа Релы от вас, людей. Им не страшен конец жизни. Это самое яркое, самое желанное наваждение! Любовь – это прекрасно! Так, скажешь? – Она пользовалась любимыми словечками всех трех космонавтов, воспроизводила манеру говорить каждого.
– Замолчи, коварная Шехерезада! – воскликнул Арсений?
– Шехерезада? Что это? Вы не говорили такого слова.
– Ты осталась Эоэммом, моим врагом! Не помогли тебе твои искусственные мышцы, которых ты оставила стражами около меня, скрылась для метаморфоза. Теперь хочешь заворожить сказкой о прекрасной гибели в объятиях любви! Прочь с дороги!
– Арсений, я не хотела тебя задержать. Ты уже и так не успеешь. Эоэлла сохранила память математика Эоэмма. Может подсчитать. Но во всем остальном она не походит на него.
Арсений ничего не мог сказать, на кого походит это крылатое существо в ниспадающей до пола белой одежде. Он мог говорить только о ее лице, по необъяснимой игре природы показавшемся ему с первого взгляда женским. Но только с первого взгляда. На самом деле оно походило на человеческое не больше, чем лев напоминает бородатого мужчину. Но по-своему оно было прекрасно!
Арсений посмотрел на хронометр и похолодел. Все погибло! За оставшееся время никак не пробраться сквозь джунгли к морскому проливу, где ждали его на вездеходе Толя Кузнецов и Каспарян.
Эоэлла подошла к Арсению и нежно взглянула на него:
– Ты не похож ни на одного эла, но ты… – Она не договорила. – Хочешь, я помогу тебе вернуться к своим?
– Ты? Но как? Ни одна живая машина эмов не доставит… Заросли… Так поздно.
– А мои крылья? Я пронесу тебя на них через джунгли и через морской пролив, если друзья уже не ждут тебя.
– Ты? В прошлом воплощении удерживала…
– Я не знала чувств, Арсений, Теперь я понимаю тебя.
– Должен довериться?
– Разум эмов не знает лжи. Не знают ее и чувства элов.
– Что должен делать?
– Обнять меня во время полета. Так делает влюбленный эл.
Арсений похолодел. Он подумал о Вилене. Не оказался ли он вопреки биологическому барьеру избранником этого странного крылатого существа, которое ищет пары для полета любви?
– Если бы ты не стал на моем пути, Пришелец, я нашла бы себе обыкновенного эла. Но ты изменил мою судьбу, Арсений, – сказала Эоэлла, словно читая его мысли. – Я благодарна тебе.
– Как? Лететь с тобой? – прошептал Арсений.
– Во имя возвращения на Землю, – просто ответила эла.
Арсений привык верить эмам, но совпадали ли слова крылатой элы с ее затаенными мыслями?
Эоэлла смотрела прямо в глаза Арсению. У него не было киберлингвиста, оставленного в прежней келье, чтобы прочесть и перевести ее радиопередачу, но что-то было в этом взгляде, понятное без слов и аппаратов. И он решился:
– Эоэлла! Верю тебе! Летим!
– Нельзя терять ни частички времени, – с забавной неправильностью сказала эла и повлекла Арсения к выходу.
Искусственные змеи расползались при их приближении. Могучий поток воздуха в вертикальной шахте поднял их на поверхность. Они оказались в джунглях, на той самой солнечной лужайке, которая была видна в оставленной ими келье.
– Я все равно должна была бы улететь в горы к другим элам. Теперь я полечу с тобой. Ты должен обнять меня. У тебя много сил. Больше, чем у наших живых машин.
Еще раз перед мысленным взором Арсения встала его Вилена. Именно ее близость ощутил он сейчас, приближаясь к прекрасной эле.
Превозмогая противоречивые чувства, Ратов обнял чужепланетное существо. Под белой легкой тканью, которую здесь ткали искусственные пауки, он ощутил холодное скользкое тело.
Она взмахнула огромными крыльями.
Только во сне испытывал Арсений чувство, которое охватило его теперь. Без всякого мускульного усилия, если не считать сжатых за спиной Эоэллы рук, он взмыл в воздух. Сбросив тяжелый шлем и баллоны, чтобы облегчить Эоэлле полет, он снова увидел внизу джунгли, как перед посадкой ракеты. Своей синевой они напоминали ему родную тайгу.
Впереди показалось зеленоватое море, отражавшее зелень неба.
Промелькнула узкая песчаная отмель, вероятно, та, где люди впервые увидели эмов, когда они выходили из моря.
Вездехода внизу не было. Время истекло. Теперь надо лететь над морем. И все кончится, как положено на планете Рела…
У земных насекомых самка богомола во время любовного объятия откусывает самцу голову. А здесь… организм элы получит требуемое перенапряжение. Крылья отказывают в полете – и все…
Арсений вглядывался в туманный горизонт. На миг ему показалось, что он видит ныряющую в волнах точку. Может быть, это был последний знак Земли – вездеход с его друзьями, спешившими к ракете, а может быть, резвящийся юный эн?
Эоэлла мерно взмахивала крыльями. Нужно было поражаться их силе. Арсений подумал, что плотность атмосферы на Реле больше, чем на Земле, и только поэтому и могут здесь летать такие существа, как элы.

Скользя на воздушной подушке, вездеход то прыгал на гребни волн, то проваливался между ними.
Брызги каплями стекали по стеклам шлемов. Черные утесы впереди, казалось, тоже взлетали в небо и ныряли в море.
– Управлять, Генрих, ты будешь. Не могу я поднять с острова ракету, когда нет Арсения! – крикнул Кузнецов.
– Не падать духом – в бою неизбежны потери.
– Всегда подозревал, что у тебя нет сердца.
– Тряпки вместо сердца, конечно, нет.
– Лети один. Я останусь.
– Ты уже сделал все от тебя зависящее, чтобы остались мы оба – не давал отплыть. Думаешь, Арсению будет легче, если мы даже не сообщим на Землю все, что он такой ценой узнал?
– Всегда говорил, что ты эм, а не человек.
– Слушай, ты помнишь, как ходили прежде герои в атаку? Если кто-нибудь падал, сраженный, все останавливались, чтобы рыдать над ним? Так, скажешь? Правь к берегу. И осторожно. Припомни, как тут разбило об утесы первого эна.
– Почему первое разумное существо, которое мы здесь увидели, погибло ради нас?
– Нам не следует брать с него пример.
Вездеход осторожно вошел в бухту, где прибой был не таким сильным. Перейдя на воздушной подушке с волн и двигаясь над камнями, он перестал взлетать и лег на берег.
Над синими веерами папоротников к зеленому небу серебристой башней поднималась земная ракета – космическая шлюпка звездного корабля.
– Вездеход оставим здесь, – сказал Каспарян. – Будущие исследователи найдут его.
– Вездеход или Арсения?
– Если звездолет вылетит сюда сразу же после нашего возвращения, то, учитывая парадокс времени Эйнштейна, новая смена прибудет на Релу через пятьдесят лет. Арсений вернется с ними ровесником своей постаревшей Вилены.
– Думаешь, в этом есть доля справедливости?
– Почему, почему? Да что думать, раз все время истекло!..
Каспарян говорил нарочито сердитым тоном, но Толя чувствовал, что комок стоит у него в горле.
Лингвист махнул рукой и, сгорбившись, хромая, побрел от вездехода к ракете. Это были его последние шаги на чужой планете.
– Оставил друга… оставил… так, скажешь? – бормотал он сам себе.
Толя Кузнецов стоял на том самом утесе, с которого они с Арсением впервые увидели резвящихся в море энов, и смотрел вдаль. На груди его был живой нагрудник эма, которым он еще ни разу не пользовался. Мог ли он улететь с планеты, не почувствовав ее воздуха, ее запахов?
Видя, что всегда мешавший ему это сделать Каспарян бредет к ракете, Толя снял с себя шлем и всей грудью вдохнул дурманящий воздух.
Ему показалось, что он вынырнул после затяжного погружения. Странный аромат чужих растений и свежий йодистый запах моря пьянили.
Толя запрокинул курчавую голову, отвел руки назад и крикнул призывно на весь остров, словно ему мог кто-то ответить.
И до слуха его донеслось эхо. А может быть, это было и не эхо?
Кузнецов прислушался.
Голос приближался. Ветер доносил его все слышнее.
И тут он увидел в небе исполинскую птицу. Она была совсем такой, какую они уже раз видели над джунглями около живых машин.
Крылатое существо летело прямо на ракету.
Толя Кузнецов задыхался, но не от недостатка кислорода, а от волнения. Неужели в последнюю минуту он сделает на планете еще одно решающее биологическое открытие? Хоть бы рассмотреть получше эту птицу! Или… или… птеродактиля?
Летающее чудовище спланировало прямо на утес, к ногам Толи Кузнецова. Ему стоило большого труда устоять на месте, не броситься отсюда прочь.
И только теперь он рассмотрел, что, опустившись на скалу, «птеродактиль» вдруг разделился на две части. Толя закричал бы, но лишился со страха голоса. Одна часть аэрозавра с распростертыми в изнеможении крыльями осталась лежать на скале, а другая его часть выпрямилась и… стала человеком. С протянутыми руками он бросился к Толе. Только теперь Толя смог вздохнуть.
Оба они были без шлемов и могли приникнуть друг к другу щеками.
Потом Толя посмотрел на существо, сложившее крылья, и попятился.
– Чур меня, чур! Наваждение! – скорее в изумлении, чем в испуге, сказал он.
– Это Эоэлла, – просто отозвался Арсений и подошел к эле.
– Я должна лететь, пока крылья не отдохнули, – сказала Эоэлла, улыбаясь Арсению. – Ты очень крепко сжимал меня. Так надо.
– Благодарю, Эоэлла. Всегда буду помнить на Земле, – ответил Арсений, не понимая смысла слов о крыльях, которые не должны отдохнуть.
– Твой друг нашел бы здесь свою элу… Прощайте оба!
Эоэлла взмахнула крыльями и поднялась над скалой.
Толя Кузнецов настолько был ошеломлен, что даже не удивился русскому языку элы.
Вдруг он спохватился, вцепился в руку Арсения и потащил его к ракете.
Сверху послышались звуки странной песни. Ветер доносил ее как-то волнами, усиливал и приглушал. В небе пела одинокая Эоэлла! Голос ее, то низкий и глубокий, то хрустально-звонкий, замиравший в высоких взлетах, пел о неведомом мире, о неразделенной надежде. Нечеловеческое чувство звучало в этой песне инопланетного существа, быть может, познавшей первой на Реле жертвенность любви.
Как зачарованные, забыв о времени взлета, застыли Арсений и Толя Кузнецов. Подбежавший Каспарян схватил их за руки, кричал им, что график сорван, и повлек их к ракете. А они на бегу все оборачивались к морю.
Уже в ракете, пройдя приемный шлюз, они сразу же прильнули к иллюминатору.
Каспарян сердито возился у пульта: опоздание три минуты. Для разогнавшегося звездолета это – пятьдесят четыре миллиона километров.
Два его друга видели, как над морем летела огромная птица, как вдруг она, сложив крылья, камнем упала в море.
Арсений больно сжал руку Толи Кузнецова.
Ракета взмыла вверх. Стало видно, что остров лежит среди моря. На его пенных волнах резвились золотистые существа, похожие на дельфинов.
Лишь Толя Кузнецов, потирая сдавленную руку, заметил, как смахнул Арсений что-то с глаза, может быть, пылинку или приставшую ресничку.
Обеспокоенный Каспарян докладывал по радио на задержанный ради разведчиков звездолет, что они возвращаются в полном составе.
– Высший разум гуманен, – закончил он и подумал: «Как бы из-за него с заправщиками теперь не разойтись…»

Часть вторая
Другие миры

Ум человеческий открыл много диковинного в природе и откроет еще больше, увеличивая тем свою власть над ней…
В. И. Ленин

Глава первая. Конец вечного рейса

– Вечному рейсу пришел конец!
Валерий Снастьин, небритый, заросший, со свисающими на лоб и затылок волосами, вбежал в общую каюту.
Роман Васильевич Ратов, как всегда, играл там в шахматы со вторым пилотом корабля Федором Каратуном. Оба они изумленно посмотрели на инженера, уловив в его голосе истерические нотки.
– Что такое? – строго спросил Роман Васильевич.
– А вот то, что я вам объявил. Осточертело мне все до ангелов. Не будет наконец ни этих дурацких деревяшек, ни таких же деревянных ваших физиономий! Конец всему, всему, всему! – И он прищелкнул магнитной подошвой о металлический пол.
Роман Васильевич встал:
– Валерий, успокойся. У тебя опять приступ.
Инженер расхохотался:
– Нет, командир! Тогда я просто усомнился, какой может быть командир в цивилизованном обществе из трех человек. А теперь…
– Я дам тебе выпить успокоительного.
– Пейте сами. А еще лучше выпьем вместе, прикончим запасы спиртного в аптечке.
– Ты спятил! – пробасил Каратун и так резко поднялся, что взмыл над столом, ухватился за него и рассыпал магнитные шахматы. – Ты спятил, – повторил он уже спокойней.
Валерий снова расхохотался:
– Сходить с ума придется вам, когда подведет животы.
– Что ты сделал? – грозно придвинулся к нему Роман Васильевич.
– Мне все надоело! Все! Я не желаю гнусного прозябания в пустоте на икряной диете! Они не послали за нами спасательной экспедиции. Я волен действовать.
– Опять за здорово живешь, – укоризненно загудел Каратун. – Да ты что? Всегда гордился своими способностями, и не зря гордился. А теперь старую песню завыл? А ну прикинь своим набалдашником, как можно нас разыскать за пределами солнечной системы? Не первый год летим бис его знает куда.
– Летим? – передразнил Валерий. – И это ты называешь полетом? Дохлое висение среди одних и тех же звезд? Нас просто не хотят искать.
– Ты действительно нездоров, – спокойно сказал Ратов. – Понимаю, что тебе нелегко, когда тоска по Земле за сердце берет. Но пора смириться. Наш мир замкнут в этой кабине. Зачем же за старое? Наблюдения, которые мы делаем…
– Бесполезно! – прервал Валерий. – Вы сами сказали, что нас нельзя найти.
– При современном уровне науки. Но в грядущем…
– Мне наплевать на грядущее. Мне наплевать, что потомки тех, кто блаженствует без нас на Земле, найдут через сто тысяч лет наши вонючие записи, не обнаружив в них для себя ничего нового. Я – космонавт. Я готов был на риск, на смерть или славу.
– Ну, что ты наробил? – дружелюбно спросил Каратун.
Это был добродушный увалень с полным лицом и щетинистыми усами, которого, казалось бы, нельзя было вывести из себя.
– И бриться перестал, – с ласковым укором продолжал он, подходя к Валерию и пытаясь его обнять.
Снастьин злобно скинул с плеча его руку:
– Не трогай! Сначала узнай, что гнусная выдумка тех, кто хотел, чтобы мы мучились все пятьдесят лет, нашла свой конец.
– Что ты сделал? – еще строже спросил Ратов.
Валерий стоял, картинно скрестив руки на груди, длинноволосый, горбоносый, с жесткой щетиной на щеках и безумными глазами.
– Каратун, ты самый толстый. Тебя мы съедим первым.
Догадка ошеломила командира. Но его гладко выбритое, словно литое, лицо не дрогнуло. Он спокойно вышел в кормовой отсек.
Машина пищи!
Давно уже идея такой машины, воспроизводящей природный процесс создания питательных веществ, владела людьми. Еще Тимирязев, открыв великое начало жизни в фотосинтезе растений, мечтал получать хлеб прямо из воздуха, содержащего все необходимые для синтеза вещества. Дым, загрязняющий атмосферу, и углекислота, отравляющая ее, могли быть сырьем такой фабрики пищи. Вместе с водой они дали бы углеводороды, крахмал, наконец, сахар, необходимые живому организму. Дело было лишь за тем, чтобы найти способ искусственного синтеза пищевых продуктов.
Природа производит этот синтез с помощью солнечного света и «живых машин» – растений и животных. Но то, что происходит в листке растения или в организме животного, принципиально говоря, может быть получено и искусственным путем.
Еще очень давно, в шестидесятых годах двадцатого века, академиком Несмеяновым была изготовлена красная и черная икра, искусственное мясо, картофель и другие пищевые продукты. При дегустации первой икры произошел забавный случай, когда скептик, брезгливо морщась, пожаловался на неприятный привкус продукта. Но оказалось, что он взял со стола не искусственную, а обычную икру, поставленную рядом для сравнения.
Так была доказана возможность получения синтетических питательных продуктов. Однако новому нужно было сломить сопротивление привычек. Люди, питавшиеся хлебом, выращенным на удобренных навозом полях, отворачивались от хлеба, полученного, по Тимирязеву, из воздуха, или от «искусственного мяса» из дрожжей, взошедших на отходах нефти.
Поля и реки, сотни тысяч лет служившие человеку, не уступали свою монополию. Но люди еще к концу звездного столетия все же стали понемногу переходить к производству искусственной пищи.
Главный конструктор космических кораблей Архис, готовя рейс Ратова, подсчитал, что «машина пищи» будет весить меньше запасов продовольствия и аппаратуры очистки воздуха корабля. «Машина пищи», синтезируя хлеб, масло, сахар и икру, поглощала все жизненные отходы на космическом корабле. Нужные вещества включались в замкнутый «круговорот жизни». Основной целью этого круговорота была передача питательными веществами энергии организмам. В природе такую энергию давали «живым машинам» солнечные лучи. В «машине пищи» корабля энергию поставляло топливо.
Когда год назад корабль Романа Ратова из-за оторвавшегося реактивного руля потерял управление, все три космонавта стоически приняли неизбежность Вечного рейса. Они решили держаться до конца и бесполезное теперь для обратного рейса топливо использовать в «машине пищи». Она могла им служить пятьдесят лет – до глубокой их старости.
И вот Валерий Снастьин не выдержал и в припадке безумия вывел из строя «машину пищи» и тем обрек весь экипаж на голодную смерть.
Едва Ратов вошел в кормовой отсек, состоящий из прозрачного пластика, как понял все. За ракетным кораблем, давно уже не пользующимся своими двигателями, к серебристым полосам Млечного Пути тянулся чуть светящийся хвост. Снастьин выпустил в космос топливо, и оно шлейфом странной кометы протянулось за кораблем.
Ратов резко перекрыл кран.
– Слишком поздно! – раздался за его спиной голос Валерия. – Наконец-то изощренная пытка черной икрой закончится.
– Безумец! А ты думал о других? Или только о себе? – повернулся к Снастьину Ратов.
– Теперь в нашем бывшем цивилизованном обществе действует только один закон диких: кто кого? Предлагаю вам объединиться со мной, командир. Вдвоем мы живо справимся с Каратуном. А его надолго нам хватит.
В руке Валерий угрожающе сжимал нож, очевидно сделанный им из напильника.
Ратов первым бросился на Снастьина, никак не ожидавшего нападения. Каратун услышал их возню и вовремя подоспел на помощь командиру. Оба они скрутили Валерию руки сзади. В условиях невесомости клубок из трех тел ударялся то в «машину пищи», то в дверь, то в прозрачный колпак.
Шесть сцепившихся рук и шесть болтавшихся ног вертелись, напоминая чудовищного спрута. Но борющимся казалось, что в неистовом хороводе вертятся звезды.
Наконец звезды остановились. Ратов и Каратун, прилипнув к полу магнитными подошвами, прижали к нему безумца. Тело его продолжало извиваться, сгибалось дугой, глаза закатились, на губах выступила пена.
– Отпусти, – оказал Роман Васильевич. Каратун повиновался.
Тело Валерия обмякло. Он тихо оторвался от пола и бессильно повис над ним.
– Лучше бы связать, – сказал Каратун.
– В каюте запеленаем. Понесли.
Нести бесчувственное тело не требовалось, оно само плыло, чуть направляемое Ратовым и Каратуном.
– Что робить станем? – спросил у Ратова Каратун, когда они вернулись в общую каюту.
Ратов старательно собирал шахматные фигурки и морщил лоб, словно силясь восстановить на доске позицию.
– Вот так же, – вдруг указал он на шахматную доску и быстро пошел из каюты, – надо восстановить положение – задержать топливо.
Каратун пошел следом:
– Слушай, командир. Нехорошо. Всего-то трое, а один уже заключенный.
– Больной, хочешь ты сказать.
– Умом понимаю. Душой не приму. Среди трех разумных – и уже нужна темница. Ты в космос? Лучше меня не посылай, а то улечу куда глаза глядят.
– Останься. Вижу, безумие заразительно.
– От стенок бисова зараза идет. Сжимают они.
– Лучше помогай задержать топливо. В баке на донышке осталось, а жить-то надо.
– Думаешь, все-таки надо?
– Надо, – твердо сказал Ратов. – Мы люди! Мы носители разума. Пусть у нас есть слабости. Но силы должно быть больше.
– Ладно. Буду на подхвате. А Валерия побрею, а то он «под гориллу» стал…

Ратов, придерживая большую катушку провода, оттолкнулся ногами от кормы корабля; ускоряя полет реактивным пистолетом, космонавт мчался вдоль протянувшего от космического корабля серебристого шлейфа. Тот состоял из молекул горючего, которое в вакууме испарилось.
Катушка в руках Ратова быстро вращалась, разматывая многокилометровый провод. Космонавт должен был подвести электрическое напряжение к электризатору, на который теперь оставалась последняя надежда.
Сколько драгоценных секунд истрачено на усмирение безумца, на нахождение способа вернуть топливо! Сколько лет жизни космонавтов потеряно в виде недосягаемой части топливного хвоста! Получив скорость относительно корабля, топливо отстает от него. И кажется, будто облако медленно движется к яркой звездочке, еще недавно бывшей светлым диском милого Солнца.
Ратов задумал наэлектризовать возможно большую часть молекул улетающего хвоста. Каждая минута его полета означала месяцы жизни внутри корабля.
Ах, Валерий, Валерий! Он был другом и ровесником Арсения. Они вместе стремились стать космонавтами. Валерию повезло, а сына Ратова – тяжеловеса Арсения отборочная комиссия отвела.
Земля всегда воплощалась для Ратова в любимом сыне. После гибели жены, отдавшей свою жизнь науке, Ратов воспитывал Арсения с десяти лет. Он был ему и нежной матерью, и строгим отцом. Но еще он был ему товарищем и стал закадычным другом. Общая тяга к космосу сблизила их.
Неудача Арсения в звездном городке была их общим горем. Арсений не мог лететь с отцом, но, по его совету стал радиоастрономом, чтобы все-таки изучать космос хотя бы издали.
Так Арсений избежал участи Валерия. А насколько легче было бы с Арсением! Роман Васильевич поймал себя на этой мысли и осудил. Тем большая его обязанность стать несчастному Валерию отцом.
Электризатор, двигаясь внутри топливного облака, заряжал каждую его молекулу положительным электричеством. Облако на некоторое время еще больше расплылось, чтобы потом, когда заряд на электризаторе сменится, в конце концов сжаться под его влиянием в более плотную массу. Тогда его можно будет вернуть к кораблю.
Но захватить весь «топливный шлейф» Ратову не удалось. Длина провода была ограниченной. И он, дав электризатору отрицательный заряд, отсек хвост. Заряженные молекулы стали собираться вокруг электризатора облаком, а отсеченный хвост продолжал свое медленное движение как бы к Солнцу (на самом деле он улетал от него, но с меньшей скоростью, чем корабль). Так зримо уходили от Ратова многие годы жизни на корабле трех участников Вечного рейса.
Он посмотрел вслед улетавшему топливу и… вздрогнул.
Что это? Галлюцинация?
Нет! Это, должно быть, отделившаяся часть топлива. Но почему она похожа на сигару? И почему она так светится?
Или?.. У Романа Васильевича даже перехватило дыхание.
Неужели спасательная экспедиция нашла их благодаря длиннейшему хвосту, оставшемуся за кораблем? Значит, Валерий своим безумным поступком помог спасению корабля?
Ратов тотчас сообщил по радио Каратуну, что видит нечто похожее на чужой корабль. Тот отозвался:
– Вижу в телескоп. Вроде сигары. Таких кораблей на Земле не строили.
Не строили, когда они улетали!..
Включив автоматическое наматывание катушки и разогнавшись до предела реактивным пистолетом, Ратов помчался обратно к своему кораблю.
Секунды, пока он ждал в шлюзе уравнения давлений в камере и в корабле, показались ему часами. И вот он стоял перед радиоаппаратурой:
– Кто вы? Отвечайте! Идите на сближение. Мой корабль неуправляем.
Эти слова, услышанные на Земле с помощью глобальной радиоантенны Арсением Ратовым, его отец повторил здесь на английском и французском языках. Потом Каратун говорил по-испански и по-итальянски.
И вдруг в радиорубке появился Валерий. Пока Роман Васильевич был в космосе, Каратун умудрился не только побрить, но и остричь его. Он обусловил этим освобождение его от пут.
Теперь Валерий уже не выглядел диким безумцем. Приступ невменяемости прошел, и сейчас, прислушиваясь к словам, которые его товарищи передавали по радио, он понял, что помощь близка.
И недавний безумец сразу преобразился, превратился в прежнего энергичного, деятельного инженера.
– Позвольте мне, – предложил он. – Я повторю ваш текст на международном коде.
Роман Васильевич молча передал ему микрофон. И тогда Снастьин стал настойчиво повторять призывы.
Однако странная серебристая сигара не отвечала.
Это был корабль! В этом не было никаких сомнений.
Почему же он не дает о себе знать по радио? Что могло произойти на Земле, если люди даже в космосе не отвечают на сигнал бедствия?
– Смотрите! – крикнул Валерий.
От серебристой сигары отделились три дискообразных тела.
И тотчас вся электронная аппаратура корабля перестала работать.
Сколько раз такое воздействие летающих дисков на земные приборы было описано на Земле!..
Подобные предметы в небе наблюдали в начале двадцатого века, и в девятнадцатом веке, и много раньше. Предшественник великого Рафаэля, знаменитый итальянский художник Франческо на одной из своих картин, изображающей историю креста, даже нарисовал в небе облака в виде летающих дисков с характерным для них сферическим куполом вверху. Еще раньше Плутарх свидетельствовал о появлении между войском Лукулла и его противником светящегося «бочонка», заставившего обе рати в ужасе разбежаться. А во времена фараона Тутмоса писцы Дома Жизни видели и описали летающее дискообразное тело.
Десятки тысяч раз наблюдали за подобными летающими предметами во всех странах на Земле, создавали специальные государственные и общественные научные комитеты для их изучения, но эти усилия не разрешили загадки.
Скептики пробовали сначала полностью отрицать существование самой проблемы, утверждая, что она порождена оптическим обманом. Однако радиолокационная аппаратура фиксировала летающие предметы как материальные тела. Наконец обнаружились загадочные спутники Земли, движущиеся не в направлении вращения Земли, как все запущенные, а в обратную сторону. Тогда заговорили о возможных космических зондах, посланных для изучения Земли инопланетными цивилизациями.
Но никакие попытки установить по радио или другим путем связь с дисками не увенчались успехом.
Не получали ответа от направлявшихся к кораблю Ратова дисков и участники Вечного рейса.
Так или иначе, но рейс заканчивался… возвращением, пленом или гибелью. Космонавты были готовы ко всему.
Но почему неведомые космические пилоты на загадочных дисках не желали вступить в общение с людьми? Неужели потому, что, изучая человеческую цивилизацию, сочли ее столь низкой, что исключили взаимопонимание? А может, они угадали, что безумен один из участников рейса, и опасаются встречи с ним?..

Глава вторая. Мраморный памятник

Мраморный пилот, пристегнутый мраморным ремнем к креслу, высился над яркой улицей, разделяя своим постаментом встречные потоки машин. Перед ним, подобно небесной арке Млечного Пути, висел ажурный пешеходный мостик, переброшенный через магистраль.
На мостике стоял человек и смотрел на свое мраморное изображение.
Вокруг бурлила праздничная толпа. Мало кому могло прийти в голову, что на мостике против собственного памятника стоит герой дня, космонавт Роман Ратов, вернувшийся из Вечного рейса.
Праздник по этому поводу был общим на всех континентах. И по новой традиции люди в знак радости, встречаясь, обменивались букетами цветов. Цветы лежали и у подножия памятника с надписью: «Сыну Земли Ратову, не вернувшемуся из космоса».
Вглядываясь в мраморные черты лица, Роман Васильевич видел не себя, а своего Арсения, который улетел в звездный рейс и, по крайней мере, при жизни отца не вернется.
И словно нарочно, на памятнике не стояло имени Ратова, и теперь, когда Роман Ратов возвратился, мраморный космонавт как бы стоял в память уже Арсения, и об этом будто говорили даже слова: «Сыну… Ратову, не вернувшемуся из космоса».
Вернется ли он когда-нибудь?
Как много всего произошло с тех пор на Земле! Построена глобальная радиоантенна, улетели два звездолета, открыта вакуумная энергия, Объединенный мир идет по избранному пути.
Все мог предполагать Роман Васильевич, все, кроме того, что его сын, не принятый при нем в космонавты, улетит в звездный рейс.
Как надеялся Роман Васильевич обнять сына!.. Ему первому он адресовал радиограмму вслед за официальным рапортом по радио о возвращении. О нем думал он и весь долгий обратный путь к солнечной системе, о нем думал он и в минуту, когда приближались к неуправляемому кораблю три загадочных диска. Никто тогда не мог угадать, что произойдет. Появятся ли перед людьми неведомые братья по разуму в виде человекоподобных существ, безобразных, но мыслящих спрутов или же причудливых разумных машин? И что ждет людей от этой встречи? Гибель? Плен?
Но то, что произошло, не мог предвидеть никто!
Три диска, вплотную подлетев к кораблю, соприкасаясь ободами, образовали правильную геометрическую фигуру.
Нос земного корабля оказался в отверстии, которое получается, если сложить три одинаковые монеты шатром. Три диска как бы обняли корпус корабля.
Внезапно все три космонавта ощутили почти забытую ими тяжесть и неловко повалились на переднюю переборку, ставшую полом. Роман Васильевич больно ушибся и сидел теперь между циферблатами приборов, смотря на товарищей. У всех были растерянные лица.
– Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, – пожаловался Валерий.
– Совсем мы обмякли, – указал на прибор Каратун. – Ускорение-то точно равно ускорению земной тяжести. Должно быть, «они» знают, что делают.
«Они» действительно знали, что делали. Прильнув к кораблю, диски составили с ним одно целое. Продолжали торможение.
Роман Васильевич, превозмогая боль, поднялся на ноги.
– Всем лежать, не двигаться. Привыкайте к тяжести. Неизвестно, что будет дальше. Я все же постараюсь еще раз связаться с ними по радио. Не может быть, чтобы даже сейчас «они» не ответили.
И он полез, хватаясь за скобы на стене, в оказавшуюся теперь над головой радиорубку.
Но «они» не ответили. Или радио не работало?
В первые же минуты торможения мимо корабля промчалось облако потерянного топлива, лишь часть которого Ратову с Каратуном удалось вернуть в баки. Облако продолжало путь, уготованный кораблю в Вечном рейсе. Но корабль теперь отставал от своего шлейфа с возрастающей скоростью свободно падающего тела.
Роман Васильевич отметил время торможения, вычисляя изменение скорости корабля относительно солнечной системы.
Скорость убывала.
Очевидно, пилоты дисков хорошо знали, чей корабль они отыскали в космосе и каковы привычные условия его обитателей.
Однако сами земные космонавты долго не могли привыкнуть к «привычным земным условиям».
Перебираться из одного отсека в другой теперь можно было лишь при помощи скоб, напоминавших шведскую стенку гимнастического зала. В кормовой отсек, где находилась «машина пищи», нужно было взбираться, как по пожарной лестнице на десятый этаж. У космонавтов было ощущение, что они разгоняются ввысь, кормой вперед.
К концу вторых суток гашения скорости, с которой летел корабль, космонавты несколько привыкли к обретенной вновь тяжести и с трудом, но все же лазили из одного этажа ракеты в другой.
Звезды были видны лишь с кормы. Иллюминаторы носовой рубки были закрыты прильнувшими к кораблю тремя дисками, так же как и боковые иллюминаторы. Днища дисков казались металлическими с серебристым отливом и в месте соприкосновения с ракетой, очевидно, были эластичными. Они светились красноватым светом. Никаких дюз, отверстий или окон в днищах не было.
И никто из загадочных космических пилотов за все это время не показался в космосе. И никто не ответил ни на один радиопризыв.
По существу, инопланетные корабли поступали по отношению к земной ракете, потерявшей управление, совершенно так же, как дельфины помогают в море тонущему человеку, подставляя ему свои спины и доставляя его к берегу.
Уже давно скорость, уносившая корабль от Солнца, была погашена. Но диски не улетели, они начали все с тем же ускорением, равным ускорению земной тяжести, разгонять корабль в обратном направлении, к солнечной системе.
Серебристый корабль-матка все время находился в пределах видимости и будто вел наблюдение за «операцией», но не приближался.
Космонавты уже привыкли к своим дискам-спутникам и даже надеялись, что они вместе с ними долетят до родной планеты.
Но снова ошиблись.
Диски разогнали корабль Ратова кормой вперед точно до той же скорости, с какой он улетал от Солнца, и покинули его.
Тяжесть сразу исчезла. Каратун не удержался и повис в воздухе, беспомощно двигая руками и ногами. Валерий ухватил его за ногу и помог встать на пол, к которому прилипли его магнитные подошвы.
Серебристая сигара корабля-матки еще виднелась вдали. Диски подлетели к ней и исчезли. Потом скрылась и сама сигара, как бы растворившись в звездной туманности.
Корабль Романа Ратова возвращался из Вечного рейса, везя волнующую весть о гуманности чужепланетного разума.
Но Роман Ратов не мог сразу радировать об этом на Землю: он знал, что не было на Земле столь чутких приемников, которые могли бы уловить его исчезающе-сла-бый радиосигнал, а о существовании глобальной радиоантенны даже не подозревал.
Как отличался теперь обратный путь корабля Ратова от угнетающего Вечного рейса! Надежда на возвращение давала силу и бодрость.
Неузнаваемым стал Валерий Снастьин. Жизнерадостный, веселый, он искал применения своей энергии, придумывал множество экспериментов, раскрывающих тайны космического пространства, которое кажется пустым только невеждам. Валерий восхищал Романа Васильевича. Снастьин придумал интереснейший прибор, использующий космический вакуум для исследования физических свойств микрочастиц. Физики Земли не могли и мечтать о столь глубоком вакууме, какой был теперь в распоряжении Снастьина.
Роман Васильевич по-прежнему играл в шахматы с Каратуном. Но если прежде это было основным смыслом их существования, то теперь матч из пятисот партий доигрывался ради необходимого отвлечения. Приобщился к шахматам и Валерий, не хотевший слышать о них, пока корабль улетал от Солнца.
Солнце теперь становилось все ярче. Через светофильтр оно уже казалось небольшим диском.
Роман Васильевич послал на Землю радиорапорт о случившемся с кораблем, а потом личную радиограмму Арсению.
Весь Объединенный мир был взволнован сообщением о возвращении космонавтов из Вечного рейса. Однако корабль, оставшийся неуправляемым, самостоятельно не мог подлететь к Земле.
Нужна была спасательная экспедиция.
Ее послали заокеанские страны Объединенного мира.

Корабль Альберто Рус Луильи искал ракету Романа Ратова в районе кольца астероидов. Они все время поддерживали между собой радиосвязь, которая спасателям служила пеленгом.
Когда участники Вечного рейса увидели через иллюминатор земной корабль, им показалось, что это снова вернулась к ним серебристая сигара с дисками. И только спустя некоторое время стало ясно, что это земной корабль и что он вовсе не так велик да и по форме совсем не похож на нее.
Корабли сближались. Ратов ожидал, что Альберто Рус Луильи сразу примет экипаж Вечного рейса к себе на борт, и приказал готовиться к выходу. Но мексиканец радировал, что сочтет за честь самому явиться на корабль Ратова.
Роман Васильевич воспринял это как акт дружбы.
И когда Альберто Рус Луильи, выйдя в космическом костюме из шлюза, сжал в объятиях Романа Васильевича– не было для всех, радости большей. Этот смуглый горбоносый человек с тонкими усиками казался таким родным, близким, что у Валерия Снастьина выступили на глазах слезы.
Потом они перешли в управляемый корабль.
Роман Васильевич Ратов уже из мексиканской ракеты взглянул на свой покинутый корабль, и ему стало искренне жаль его. В нем он познал бескорыстную гуманность разумян, которую людям, пожалуй, стоило перенять раньше, чем даже антигравитацию.
В мексиканском корабле Роман Васильевич узнал тяжелую для себя весть о том, что его сын Арсений и друг Туча оба улетели в звездный рейс на полвека.
Однако ничего не отразилось на гладко выбритом жестком лице Романа Васильевича.

Вот и сейчас, когда Ратов стоял на ажурном мостике и смотрел на собственное мраморное изображение, видя в нем не свое лицо, а лицо сына, он был собран и спокоен.
– Сияющего тебе счастья, друг! – послышался знакомый звонкий голос. – Стоит ли смотреться в мраморное зеркало? Клянусь звездами, надпись следует переписать. Не звучнее ли так: сыну землян Роману Ратову, который вернулся из космоса? Или… – и он дотронулся до плеча Ратова. – Или так: «который вернется из космоса»?
Ратов оглянулся и увидел рядом с мексиканцем Вольдемара Павловича Архиса.
– Я пытался представить себе ход твоих мыслей, – сказал после приветствия Вольдемар Павлович. – Ты думал о сыне и малой вероятности свидания с ним?
– Да, о сыне, – ответил Ратов.
– Собственно, Альберто Рус Луильи уже сделал тебе предложение, ради чего мы тебя разыскивали. Уверен, что ты интересуешься звездолетом, строящимся на новом принципе.
– Вакуумная энергия? Еще бы! Помощники Альберто успели просветить меня. Только думаю, надо учесть и чужой опыт.
– Ваша радиограмма о космических спасателях вызвала революцию в конструкторских умах Земли.
– Перейти на дискообразную форму? – спросил Ратов.
– Хорошая форма для подсобных кораблей, которые звездолет будет посылать на планету. Тебе уже ясно, что новому кораблю будут доступны более дальние пределы космоса?
Архиса нетерпеливо перебил мексиканский космонавт:
– Словом, нужно найти новую подходящую планетную систему, где можно жить привольно вот таким маленьким сеньорам грядущего, – и он указал на бульвар внизу. Там гонялись взапуски ребятишки.
– Я уполномочен спросить тебя, как старого друга, – с некоторой торжественностью сказал Архис. – Возьмешься ли ты возглавить экспедицию на новом звездолете? Альберто будет первым твоим помощником. Ты можешь взять с собой и своих товарищей по предыдущему рейсу. Они подойдут?
Роман Васильевич подумал о Валерии. Вечный рейс воспитал его, но все же он не сможет полететь к другой звезде.
– Не все, – сказал он.
О себе Ратов не подумал. Он уже давно подсчитал, что если бы принял участие в звездном рейсе, то вернулся бы из него одновременно с сыном.

Глава третья. Гея

Гигантская серебристая сигара, так непохожая на земные звездолеты, двигалась по эллиптической орбите, то приближаясь к планете на десяток тысяч километров, то удаляясь от нее.
Время от времени из недр сигары вылетали диски, которые, резко снижаясь, входили в атмосферу. Они кружили над материками. Потом возвращались к кораблю-матке. Из открывающегося люка высовывался стержень, захватывал диск и вместе с разведчиком вдвигался внутрь.
Сигара в передней своей части более толстая, чем у хвоста, напоминала диковинную рыбу. Размерами она, казалось, была с горный хребет.
Из иллюминаторов исполинского корабля виднелась планета, покрытая морями облаков. Ее материки сгрудились преимущественно в одном из полушарий, составляя все вместе половину поверхности океанов.
Внутри корабля-матки в цилиндрическом салоне, имитирующем летающий где-то над планетой диск, перед круговым щелевидным экраном собрался весь экипаж.
Изображение было цветным и объемным. Круговая щель позволяла, вращаясь в креслах, рассматривать пейзаж как бы из самого диска. На экране проплывали дикие заросли тропических растений. Перед джунглями расстилалась саванна, покрытая высокой травой. На горизонте показались точки, быстро увеличиваясь. Очевидно, диск с огромной скоростью летел к ним навстречу.
Стадо легких изящных животных с прямыми отогнутыми к спинам рогами несется, взлетая при каждом прыжке. Вероятно, животные испуганы. Может быть, диском. Но в этом случае стадо не могло бы мчаться на диск. Кто же гонится за антилопами? Могучий хищник распластался над травой, вытянув тонкий хвост. Его рыжая грива развевается по ветру. Скачком он настигает отставшую жертву, и она валится в траву.
Хищник остается терзать добычу, а диск летит дальше.
Снова саванна на границе с тропическим лесом. Пасутся носороги с тяжелыми бивнями на носу. Животные встревожены, готовятся к схватке. Валятся деревья, и из чащи вырывается стадо слонов. Очевидно, они трубят – их хоботы подняты вверх, но звука не слышно. Носороги чинно отходят с их пути.
Водопад со спиральными струями и облаком радужных брызг…
Горные кручи, уходящие в облака….
Песчаный пляж с набегающими на него редкими волнами…
Снова степь с холмистым горизонтом. Могучие животные с высоко поднятыми загривками и опущенными рогами. Если в скачке антилоп ощущался страх и скорость, то в этих животных чувствуется сила сплочения. Опять хищник? Да, целая стая хищников старается отбить от стада слабых.
И снова смена пейзажей, материков, широт.
Дремучие леса. Автоматическому диску приходится лавировать, чтобы обойти вековые великаны с ниспадающей листвой.
С бреющего полета над широкими реками видны крутые берега с тонкими белыми деревцами наверху, видны заводи, заросшие камышами, откуда вспархивают стаи испуганных птиц.
А вот появились реки, по берегам которых стоит стеной лес, хвойный лес – непроходимая чаща.
Иногда в поле зрения попадает зверек, словно перелетающий с одного дерева на другое, или мохнатый увалень, бредущий на водопой. Он уставился на висящее в воздухе чудо, которое запечатлело его удивленную морду.
Зеленые струи заполняют экран – зонд ушел под воду. Стайки рыб проносятся вкось экрана, диковинные животные шевелят щупальцами или карабкаются по камням.
А вот чудесная лесная поляна. Налево трогательная семья из пяти белоствольных сестричек, напротив них могучий великан с раскоряченными ветками. А прямо – зубчатая стена деревьев и с листвой и с хвоей.
– Березки, ели, дуб! Это же Земля! Настоящая Земля! – восклицает самый молодой из присутствующих.
– И нигде ни души, ни поселка, ни города! Ужель друзья думают, что здесь нет людей? – спросила некрасивая девушка с огненными волосами.
– Новый «Новый Свет»! – восклицает астронавигатор корабля, смуглый человек с тонкими усиками.
– Нет, – возражает командир. – Уж если планета так походит на Землю, то пусть будет Геей.
– Того ж не может быть, – добродушно вступает планетолог экспедиции. – Условия развития столь отличны от земных, что надо искать ошибку.
– А что, если мы жертвы субсветовой скорости? – спросил самый молодой, восхищавшийся березками. – Никто не знает толком, что происходит при скорости света. Вдруг мы полетели вовсе не к цели и перемещались не в пространстве, а во времени. Притом назад! И видим теперь нашу Землю, какой она была миллионы лет прежде.
Невысокий и кудрявый астроном экспедиции порывисто вскочил со своего места, сверкнул черными глазами. Он ловко сделал на пульте переключения и показал на экран:
– Вот вам радиоизображение Солнца и его планет.
На черном, испещренном светлыми точками экране выделялся маленький диск.
– Наше Солнце! – продолжал астроном. – Около него почти неощутимые точечки: Меркурий, Венера, Марс. Самый яркий – Юпитер. Только он один и заметен. Вот вам единственно возможная машина времени. Мы видим эти планеты, какими они были вскоре после нашего отлета. Только так можно видеть прошлое. А то, что мы видим на экране, – это современность двойника Земли.
– Того ж не может быть, друг мой Костя, – упрямо повторил планетолог. – На планете притяжение много слабее, чем на Земле, света меньше, магнитное поле не то. Какой уж там двойник! Только атмосфера вроде земная. И только.
– Каратун весь в этом! – воскликнул Борис Ловский, самый молодой из участников экспедиции. – Не верит ни собственным глазам, ни приборам. Только собственным произвольным выводам.
– Почему произвольным? – спокойно возразил Каратун. – Не может того быть, чтобы планета другой звезды была копией Земли. Эта планета находится от своего светила на таком же расстоянии, на каком был до своей гибели Фаэтон. И по массе она вдвое меньше Земли.
– Стоп! – прервал мексиканец. – На экране – не старые голливудские фильмы периода до гражданской войны. Это видеозапись наших автоматических разведчиков. Пусть это и не Земля, но, клянусь звездами, хорошая ее копия.
– Всегда считал, что оригинал лучше копии! – воскликнул Костя Званцев. – Вот и теперь есть возможность в этом убедиться.
– Когда будешь серьезным, астроном? – возмутился Ловский.
– Когда догоню тебя по возрасту. Я слетаю на Землю. А ты здесь подождешь. Авось мудрецом станешь.
Молодой Борис Ловский густо покраснел от намека Кости на его юность.
Альберто Рус Луильи решил вмешаться, расплывшись в улыбке:
– Особенно хорошо то, что цветущая земля здесь никем из разумных не занята.
– Ну, тогда действительно надо на ней оставить Бориса, чтобы не нарушить ее гармонии, – быстро сказал Костя.
Борис пронзил его взглядом, но тот озорно хохотал.
– Нам нужны «умом» не занятые материки. Новый Свет без индейцев. Что скажет командир? – обратился Борис к самому старшему.
– Попросим микробиолога доложить результаты исследования захваченных дисками образцов почвы, воды и воздуха, – предложил командир Роман Васильевич Ратов.
– Слушаю друга-командира, – отозвалась рыжеволосая полька Ева Курдвановская. – Микробы, по-видимому, безопасны для земных организмов. Не только мелки, но и слабеньки. Ни одно из наших подопытных животных не заболело. Видимо, строение молекул, из которых они состоят, менее устойчиво, чем, скажем, у земных вирусов.
– Это-то меня наиболее и смущает, – гнул свое Каратун.
– Что? Что смущает? – накинулся на него Борис. – Думаете, какой-то шутник заложил в наши диски земные видеопленки? Или тебя не устраивают мелкие и слабые микробы? – Смущают.
– Надо предвидеть все, – сказал Роман Васильевич. – Я потому и медлил с высадкой. Планета удивительная. Хоть глазам не верь!..
– А я верю глазам. И не сомневаюсь! – с вызовом сказал Ловский. – Готов первым ступить на новую землю. Без скафандра.
– Хорошо, – согласился Роман Васильевич. – Пусть мои спутники при первой высадке будут самыми молодыми, – и он взглянул на Бориса, потом на Еву.

Глава четвертая. Мини-мир

Ева Курдвановская считала себя последовательницей Вилены. Она стала второй звездолетчицей. Высокая, сухопарая, жилистая, несмотря на модную прическу, мужеподобная, она считалась заядлой спортсменкой: бегала, плавала, толкала тяжелое ядро и даже фехтовала у себя в Польше не только с женщинами, но и с мужчинами. Но, на беду свою, была она некрасива, с удлиненным лицом, неправильным носом и тяжелым подбородком. Может быть, именно поэтому она стала болезненно самолюбивой и высокомерной. Ей хотелось добиться того, чего не могут другие. Спортивных рекордов ей казалось мало, и ее потянуло в космос. Сам профессор Михаил Каменский из Краковского университета, знаменитый – планетолог, гордился своей ученицей и способствовал тому, чтобы Ева попала в состав европейской лунной экспедиции, где отличилась, открыв «подлунный лед», разработала принцип создания на Луне атмосферы, пригодной для жизни человека.
И, уже прославившись, когда, казалось, можно было и забыть о недостатках внешности, она пожелала лететь с экспедицией Романа Ратова на поиски иных, пригодных для жизни планет. Ее не смутило, что по возвращении она встретит на Земле новые поколения.
Роман Васильевич Ратов поддержал кандидатуру Евы Курдвановской. Ему казалось, что ей будет легче освоиться в коллективе участников экспедиции, чем другим женщинам, претендовавшим на место в корабле. Так и случилось во время рейса. Все любили и уважали Еву, микробиолога и врача экспедиции. Все, кроме Бориса Ловского, самого красивого из всех. Только он один видел в ней прежде всего женщину. Избалованный на Земле вниманием, черноволосый, с профилем древнего ассирийца, он не мог и в космосе отделаться от земных желаний и страдал от равнодушия ироничной Евы. Ему казалось, что она должна благодарить судьбу, пославшую ей его. Но Ева упорно не обращала внимания на Ловского. Это бесило его, и он решил, что она просто скрывает свои чувства к нему! Вот и все! И черные его глаза становились томными, влажными.
Борис Ловский происходил из столичной интеллигентной семьи. Родители обожали единственного сына, уверенные в его одаренности. Из первого класса школы он был переведен прямо в четвертый, а после восьмого сдал на аттестат зрелости. Пятнадцати лет, в порядке исключения, принятый в университет, Ловский поражал профессоров феноменальными способностями. Привычное признание сделало Бориса уверенным в превосходстве над другими. Правда, он болезненно переносил намеки на хрупкость его телосложения и малый рост. Ловский хотел бы и физически превосходить всех, но, постоянно учась с более старшими, чем сам, школьниками, он вынужден был скрепя сердце уступать им в силе. И потому Борис ни с кем не сходился близко, ни к кому не привязывался.
Единственным увлечением Ловского было чтение. Обладая так называемой «фотографической» манерой чтения, молниеносно прочитывая страницы, которые словно отпечатывались у него в мозгу, он перечитал чудовищно много. Особенно его привлекала фантастика прошлых столетий. Читал он все без разбору, но немалое влияние на формирование его характера оказали те произведения, где под видом фантастических событий осуждалась современность и стремление в будущее, которое авторы представляли безнадежным тупиком. В этих же книгах Борис открыл для себя тип личности, противостоящей миру. Таким героям-индивидуалистам он готов был подражать. В нем, с детства привыкшем слышать, что он превосходит других, это находило отзвук.
Однако надо сказать, Ловский был настолько умен и воспитан, что ничем не проявлял эти свои скрытые качества, они будто дремали в его подсознании. Внешне в своих действиях и даже при испытаниях с помощью проверочных тестов и электронно-вычислительных машин, при медицинских обследованиях, каким он подвергался, когда Роман Васильевич Ратов обратил на него внимание, он ничем себя не выдал. Обследование электронными машинами в звездном городке дало краткое, по существу верное заключение: «Способен, вынослив, упорен в достижении цели, самоуглублен, обособлен, здоров…»
Когда Ратову пришлось отбирать кандидатов в свой экипаж, ему обособленность Ловского (при прочих равных машинных оценках) показалась хорошим качеством – такому легче расстаться с современниками, чем другим. Во что же выльется его самоуглубленность и обособленность в необычных условиях космоса, ни машины, ни сам Ловский, ни Ратов предвидеть не могли.
Ева чуть не расплакалась от радости, узнав, что она и Ловский полетят с Ратовым на Гею первыми. А Ловский не мог уснуть, взвинченный предстоящим событием, счастьем, выпавшим ему на долю, – ступить первым на планету, где будет жить грядущее человечество.
Но утром он сам посмеивался над собой, отшучивался от товарищей, уверял, что не претендует на памятник до неба. Однако в самой этой шутке о подобном памятнике крылась затаенная мысль прославиться.
Все это утро Ева смотрела на Ловского, щуря серые глаза. Она словно угадывала что-то. На правах врача она предложила ему какие-то таблетки, но он с возмущением отказался от них.

Роман Васильевич опустил диск на вершину холма, господствовавшего над местностью. На склонах его рос лес, полускрытый фиолетовой дымкой.
Ратов предложил молодым людям первыми сойти на Гею.
Ева вскинула голову. Ловский вытер влажный лоб. Выходить можно было без скафандра. Атмосфера Геи безвредна.
– Когда-нибудь местное человечество придумает библейскую легенду о Еве, их первой женщине, – попытался шуткой подбодрить себя Ловский.
Ева не ответила и спрыгнула на чужую почву. Она по-хозяйски огляделась и загадочно сказала:
– Когда люди переселятся сюда, здесь будет матриархат.
Ловский рассмеялся, жадно всматриваясь в чужепланетный ландшафт. Дышалось легко, но сердце билось учащенно.
Потом спустился и Роман Васильевич.
Но что за чудо? Куда делся лес?
Местность, насколько хватал глаз, была покрыта кустарником. Под ногами на вершине холма росла мельчайшая трава, напоминавшая ворсинки ковра.
– Где ж она, копия Земли? – спросил Ловский, недоуменно глядя на командира.
– Разве на экране было плохо видно? – спросила Ева.
– Экран не передает масштаб, – задумчиво ответил Ратов.
– Почему масштаб? – удивилась Ева.
– Рассмотрим кустарник повнимательней.
Ева и Ловский сбежали с холма к зарослям. Ратов шел за ними.
– Разум правый! – вскричала Ева. – Так ведь это же лес!
Она стояла перед кустарником, который доходил ей лишь до пояса. Потом опустилась на колени, протянув к растениям руки:
– Березки! То наши березки, будто под Краковом! Какие же крохотные! Коханые!
Курдвановская ласкала тоненькие стволы странных растений, действительно напоминавших земные березы, уменьшенные в десятки раз.
– Друг-командир видел на Севере карликовые березы? – обернулась Ева к подошедшему Ратову.
– Те еще ниже, – ответил Роман Васильевич. – Карликовые не только малы ростом, но и изуродованы суровой природой, а здесь…
– Что же здесь по мысли друга-командира?
– Не игра природы, а ее закон. Закон подобия, как в геометрии.
– То понятно. Нужно было самой догадаться, когда рассматривала еще на звездолете первых живых существ планеты в микроскоп.
– Значит, для того чтобы рассмотреть микробы в микроскоп, требовалось увеличение в двадцать-тридцать раз большее, чем на Земле? – уточнил Роман Васильевич.
Ева ничего не ответила.
Ловский опустился на корточки. Когда он смотрел на лес Геи снизу, тот казался ему самым обыкновенным земным лесом. С белых стволов свисали крохотные ветви с точками листьев. Совсем как на Земле, только уменьшено в размерах. Среди березок оказалась и ель, такая же маленькая, но совсем как земная, с нежной хвоей, ласкавшей пальцы.
– В Японии есть восхитительные крохотные садики, – сказала Ева. – Деревья-лилипутики, маленькие мостики через ручейки. Игрушечный мир, похожий на обычный, но на который будто смотришь через перевернутый бинокль. Красиво! Я видела это, когда ездила на состязания по плаванию.
– А здесь чем не красиво? – спросил Ратов.
– И здесь дивно! Только надо стоять на коленях. Потому что мини-мир. А может быть, на обетованной земле и надо встать на колени? – И она посмотрела на Ловского.
– На колени? – вскричал тот, не только вскакивая, но и подпрыгивая выше леса, так как сила тяжести была здесь вдвое меньше, чем на Земле. – Вы еще не поняли, что нами открыто! Это мир великанов!
– Каких великанов? – удивилась Ева. – Мини-мир.
– Мы здесь великаны! Мы! Деревья мне по пояс. Я чувствую себя титаном. Нет рилы, которая сможет мне противостоять.
Ратов с удивлением посмотрел на своего молодого спутника. Не слишком ли велика для него психологическая нагрузка?
Ева чуть насмешливо сузила глаза.
Ловский ухватился за березку, похожую на прутик, и вырвал ее с корнем. Он запустил свой «трофей» через лес. Самодельный снаряд при здешней тяжести улетел за далекую речку.
– Смотрите, я все могу, все! Я корчую деревья, я хожу семимильными шагами! Я как в сказке! – кричал Ловский.
Ратов встревожился, но еще не осознал, что чувствует молодой человек.
А Ловский вел себя все более странно – вдруг вот теперь прыгнул, словно выпущенный на волю зверек. Но не рассчитал усилия и взлетел слишком высоко над лесом, потом упал в самую его чащу. Деревья подогнулись под ним, как кусты. Он ушиб себе голову и на миг потерял сознание. Возможно, этот ушиб и был причиной того, что произошло с Ловским дальше. Из подсознания его как бы вырвался некий предок, – в истории был же пример, когда человек, упавший с лошади, заговорил на древнегреческом языке, которого не изучал!..
Вскочив, Ловский уже в состоянии невменяемости стал выворачивать деревца, забрасывая их далеко в лес. Вскоре вокруг него образовалась поляна, вся в черных ранах, оставшихся от вырванных деревьев.
– Что видит друг-командир? – спросила Ева, хватая Ратова за руку и отвлекая от Ловского, который, к этому времени устав или немного успокоившись, отирал ладонью потное лицо.
Ища спасения, из леса на холм выскочили, перепуганные шумом, два существа размером с кроликов. Их тонкие ножки пружинили при скачках. Ветвистые рожки касались спинок.
Микроолени, увидев великанов, остановились, круто повернули и поскакали в обход диска.
– Все как у нас дома, только в десятки раз меньше. Что думает друг-командир?
– Я только космонавт. Вам, ученым, отвечать на этот вопрос. Я не знаю, задумывался ли кто-нибудь на Земле о том, чем обусловлен масштаб всего живого? Почему у нас деревья в тридцать метров, а не в сто? Почему звери больше насекомых? И будет ли «земной масштаб» всего живого соблюден на другой планете?
– Друг-командир, конечно, прав. На то есть тысячи причин. Величина планеты, ее тяготение, освещение, радиоактивность, сила магнитного поля… условия борьбы за существование и еще много-много факторов. Все это, безусловно, влияет на эволюцию, определяет размеры существ.
– Значит, мы столкнулись здесь с таким сочетанием всевозможных причин, когда земные формы повторены, но… в другом масштабе.
– Значит, друг-командир полагает, что и львы и слоны, которых мы видели на экране, немногим больше этих оленей?
– Да, пожалуй. Их можно будет взять под мышку, как комнатную собачку.
– То очень мило и замечательно!
– Почему?
– Человеку, который переселится сюда, не страшны микрохищники. Он будет среди них исполином. Так, друг-Борис? – Ловский только что подошел и услышал последние слова.
– Исполином? Верно! – обрадованно подхватил он и-добавил: – Именно исполином. Я чувствую необыкновенный прилив сил, хоть и здорово встряхнуло мозги! Теперь я способен на все! Если я сложу здесь дом из камней, он будет горой для местной мелюзги!
– Командир полагает, маленьких людей здесь нет?
– Хотите почувствовать себя Гулливерами? – улыбнулся Ратов. – Нет. Наши диски слишком хорошо разведали планету, чтобы пропустить те изменения, которые вносит в природу разум.
– О, я здесь внесу изменения! Дайте мне только развернуться! Я покажу, что здесь по плечу титану, – говорил Борис, смотря поверх собеседников.
– Стоит ли быть мальчишкой? – спросила Ева.
– А вы не будьте бесчувственной богиней! Поймите, что мы и есть настоящие боги, которым леса по пояс, реки по колено!
– То не совсем так, не совсем, – поправила Ева, улыбнувшись чему-то своему, ей известному, и вдруг, глядя на Ловского, смолкла, нахмурилась.

Глава пятая. Черные молнии

Низкое небо полыхало огнем. Казалось, тысячи ослепительных вспышек непрерывно сверкали то здесь, то там. Волны огня тревожными лучами прожекторов метались по небу.
И оно разламывалось, громыхало, будто канонады всех отгремевших на Земле войн слились здесь воедино.
А по лесу бежал великан. Деревья доставали ему едва до пояса и валились не только от шквального ветра, но и от его неистового бега.
Однако если он казался великаном по сравнению с лесом, то перед силами разверзшихся небес выглядел пигмеем.
Молнии то и дело ударяли рядом с ним. Уже не первый факел вспыхнул среди тропических деревьев, укрывших под корнями перепуганных обитателей джунглей.
Великан моргал ослепленными глазами. Сверкавшие молнии казались ему черными. Не в силах мыслить, гонимый скорее ужасом, чем желанием скрыться, он не мог отличить вспышки молнии от изломанных стрел, черными зигзагами застывших под опущенными веками. В другое время он вспомнил бы о свойстве закрывшегося глаза, смотревшего на освещенное окно, запечатлевать на его месте темное пятно со светлым переплетом оконной рамы.
Где-то, когда-то, еще на Земле, Ловский читал про черную молнию, привидевшуюся людям в лесу. Теперь он видел эти черные молнии сам.
Из-за нервного потрясения и травмы головы Борис не способен был восстановить шаг за шагом то, что произошло с ним в последние часы пребывания земной экспедиции на Гее.

А произошло все так.
Гигантский костер, разожженный пришельцами с Земли, разгорался, и пламя столбом взмывало к – небу. Взлетавшие красные искры сыпались на лес падающими звездами.
Вокруг костра сидели великаны. Ни один хищник джунглей не смел приблизиться к ним. Даже стадо диких слонов предпочло уйти подальше и уплыло за глубокую реку, которую, кстати сказать, великаны могли перейти вброд.
Упрямые носороги дольше всех не хотели уходить и свирепо кидались на протянутую к ним ладонь. Они и пополнили теперь коллекцию биолога экспедиции.
– Зверинец укомплектован? – осведомился у Евы Каратун.
– Мини-зверинец, – поправила та, нежно поглаживая пальцами крохотное, но свирепое животное. – Разве не жаль улетать из этой сказки?
– Вы вернетесь вместе с земными растениями, – заметил Роман Васильевич.
– А что скажет друг-командир, если я вернусь сюда защищать природу Геи?
– Зачем защищать? – удивился Ратов.
– Разве планета не должна остаться такой, какой мы ее застали? Для чего тут земные эвкалипты и пальмы? Пусть переселенцы будут великанами.
– Верно, Ева! – горячо поддержал Ловский. – Преступление менять такой мир, в котором человек мог бы быть титаном.
– И такой мир колонизовать, клянусь звездами, удобнее, чем у нас в свое время западные провинции, – поддержал и Альберто Рус Луильи.
Охватив колени руками, Ева говорила:
– Глядя на эти крохотные леса и крошечных животных и видя в небе под стать им маленькое солнышко, разве не задумаешься над тем, что именно отсюда, от пятой планеты, движется волна жизни в системе Тау Кита? Через миллионы и миллионы лет она перекочует на более близкие к звезде планеты. Не так ли было и у нас, в солнечной системе?
Каратун подбросил в костер охапку вырванных с корнем деревьев. Пламя на миг потухло, потом разгорелось с новой силой, заиграв бликами на выпуклых стенках кораблей-дисков.
– Вполне разумно, – сказал он. – «Пояс жизни» и здесь, и в солнечной системе мог двигаться от дальних планет к ближним. Бис его знает, может, и на Фаэтоне цивилизация возникла раньше, чем на Земле. И довелось нам увидеть руины на Весте, осколке Фаэтона.
– Надо ли считать, что люди были так же малы, как носороги, по сравнению с земными?
– Не думали, не разумели мы тогда, что надо определить масштаб развалин на Весте. В том и была ошибка.
– Ахинея! Маленьких людей не бывает, – вмешался Костя Званцев. – Недаром здесь их не нашли. Вес мозга, количество нейронов значат немало для того, чтобы существо стало мыслить.
– Так ли, друг-астроном? Люблю собак. Как по-вашему, крохотная собачка, карликовый пинчер, умещающийся на ладошке, как местный носорог, много глупее огромного дога?
– Ну, хлопец, ты бит! – подзадоривающе захохотал Каратун.
– Как считает друг-командир? И еще: муравьи не думают?
– Трудно ответить. Надо исследовать на Земле ваш мини-зверинец, определить, какой запас нейронов нужно иметь в резерве, чтобы мыслить.
– Вот, Борис, я всегда говорил, что у человека известны только четыре процента объема мозга, занятого полезной деятельностью. Тебя исследуют вместе с мини-зверинцем.
– А тебя и исследовать не надо. Весь мозговой резерв попусту расходуется на «клинописные» остроты.
– Когда вернемся, многое исследуют, – вздохнул Каратун. – И нашу ошибку исправят, побывают на Весте, рассмотрят ее руины. Не думали мы, глядя на нее из космоса, о росте человечков. Размышляли только о том, как сказать людям о планете, взорванной ее обитателями.
– Не хочется верить: цивилизация и – уничтожение. Разве это не исключающие друг друга понятия, друг-командир?
– Цивилизация, цивилизация! – раздраженно вмешался Ловский. – Плодами цивилизации могут пользоваться и дикари.
– Почему друг-Борис говорит о дикарях? Ловский огляделся с нездоровым блеском в глазах.
– Разве мало доказательств? Вспомним гитлеризм, не такое уж давнее прошлое. Люди оказались способными быть хуже зверей. Львы и тигры не истребляют поголовно все лесное стадо, не мучают жертв. Исторические исследования, художественная литература, театр и кино – все это безжалостно изобличало человека, в котором всегда дремлет дикарь. Вот почему я с охотой полетел с вами.
– Вот как! – с ноткой горечи протянул Роман Васильевич.
– Бесстыдной пропагандой, коварной организацией, обожествлением вождей не раз удавалось в разные времена и в разных странах пробудить дикаря не в отдельных изгоях, а в огромной части трудолюбивого, культурного народа, который потом со стыдом вспоминал это. – Ловский все больше возбуждался, впадая почти в истерику, крикнул: – Вот почему я полетел с вами!
Ратов покачал головой:
– Век живи – век учись! – И подумал: «Должно быть, не так подбирал я экипаж».
– Вы скажете, это было в прошлых столетиях? Отвечу: человек меняется медленно. При фараонах он был схож даже с нашими современниками.
– Беру свои слова обратно о машине времени, – запротестовал Костя Званцев. – Тебя, Борис, забросили в наше время из прошлого.
– Нет! – закричал Борис. – Я не хочу прошлого, я боюсь его! Боюсь бомб, крови, тупого сопротивления ходу истории. Чего стоит одна только заокеанская гражданская война!
– Она кончилась, – сказал Альберто Рус Луильи. – В Объединенном мире война теперь вне закона. Каждый человек Земли должен победить в себе дикаря.
– Совет Борису – резон для всех, – заметил Костя.
Ева встала и закинула руки за голову.
– Хочу быть дикой в последние минуты в мини-мире. Пройдусь по диким лесам Геи.
Ловский тоже вскочил. Костя проводил его неодобрительным взглядом.
В свете костра высокая сухощавая фигура спортсменки вырисовывались на серебристом фоне диска. Она была без шлема, но в скафандре, с прутиком антенны за плечами.
Борис и Ева вместе прошли между почти соприкасавшимися дисками, задев друг друга плечами. Курдвановская была чуть выше Ловского, что не доставляло тому удовольствия.
Отблески костра лишь чуть подсвечивали саванну. Близкий горизонт терялся во мгле, и равнина казалась огромной.
– Ева, – сказал Ловский, касаясь руки девушки.
– Ну что? – сказала она и отдернула руку.
– Не надо! – раздраженно буркнул Ловский. – У меня будет слишком серьезный разговор.
– О чем надо говорить в последнюю ночь на Гее?
– О том, что она не последняя.
– Как то понимать?
– Вы сами только что выразили заветное мое желание. – Случай недаром дал вам это древнее имя, а мне внешность ассирийского царя.
– Мое имя? А почему не фамилию?
– Вы не желаете понять меня, Ева! Вы хотели на миг почувствовать себя дикой. А я хочу быть диким на дикой планете всегда. И я не вернусь на Землю. Никогда.
– Истинно дикие слова.
– И я не хочу, чтобы вы возвращались. Мы останемся здесь на Гее единственными властителями мини-мира. Вокруг не будет и не сможет быть никого.
Не неси Ева обязанностей врача экспедиций, она повернулась бы и ушла. Но сейчас она не на шутку встревожилась. Главное, оставаться спокойной, выяснить, как опасен припадок. В том, что Борис заболел психически, она уже не сомневалась. Юноша не выдержал слишком больших впечатлений и навеянных ими мыслей, не говоря уже о травме головы.
– А это не будет дикарством, остаться вдвоем? – осторожно спросила она.
– Нет! Я сооружу дворец! На фоне здешней природы он будет величественнее всех мегалитических построек Земли! А вокруг будет рай!
– Хочется сменить имя на Адама? – не удержалась от иронии Ева. И сразу пожалела об этом.
– Перестаньте издеваться надо мной! Пусть мы будем здесь с вами Адамом и Евой. Или Борисом и Евой для местных легенд. Наши потомки населят этот мир племенем титанов, о которых лишь мечтали поэты Эллады.
Ева резко повернулась к Ловскому – во время истерического припадка помогает неожиданный удар:
– Разве у Евы в раю был выбор? Никого, кроме Адама.
– Что вы хотите сказать? – повысил голос Ловский. – Что я недостаточно хорош для вас?
– Хочу напомнить… Сколько на Земле живет миллиардов мужчин?
– Они бесконечно далеко. Кто здесь есть – улетят. Останусь только я один. С вами…
– А не думает ли новоявленный Адам, что прародители будущего человечества Геи должны, по крайней мере, хоть любить друг друга?
– Я… я готов. Я готов полюбить вас, Ева.
– За такую откровенность бьют по щеке.
– Ева!
– Но я отвечу тоже откровенностью. Знайте, среди миллиардов мужчин на Земле остался один, который был дорог мне и который говорил, что женщина подобна тени: когда идешь к ней, она убегает, а когда уходишь – догоняет.
– И он ушел?
– Но воображаемая тень не догнала его. Отделила себя от него тремя десятилетиями.
– Послушайте мой совет. Пусть три десятилетия превратятся в вечность.
– Иной совет горше измены. Новый Адам забывает, что я здесь не из женского каприза, а во имя долга, который разделяю с товарищами.
– Что вам до них! Вы здесь будете… – и он сделал широкий жест рукой.
– Царицей мира? – с издевкой подсказала Ева. Ловский уже не воспринимал иронии, он уже потерял контроль над собой:
– Да, мне под силу дать вам целый мир! Мне, титану нового мира!
– Да разве сила титана в том, чтобы засунуть льва в карман? Эх вы! Да человек в любом мире титан, в любом масштабе живого, над которым его возвышает разум, а не рост. Он может сделать мышцы сильнее, чем у динозавра, передвигаться быстрее гепарда или ласточки. И он может заставить природу служить себе вовсе не тем, что станет корчевать деревья руками. Для этого у него есть машины.
И Ева, круто повернувшись, пошла обратно к костру. Она ожидала, что он пойдет следом.
Он действительно поплелся к костру.
Ева тут же решила, что Борису надо сделать укол, вызвать у него шок…
Их встретил Ратов, и Ева сразу хотела обратиться к нему за помощью, но Ловский опередил ее:
– Считайте меня Робинзоном или Гулливером, как вам будет угодно, – с нездоровым блеском в глазах объявил он, – но оставьте мне продуктов. Или – еще лучше – одну из «машин пищи».
– Ты сошел с ума! Сейчас же отправляйся на корабль, – твердо сказал Ратов и кивнул в сторону ближнего диска.
– В этом мире ваши приказы для меня – пустой звук, – вызывающе заявил Ловский, тряхнул своей волнистой шевелюрой.
Роман Васильевич пристально всмотрелся в его лицо. Из-за отсветов костра оно словно дергалось. И Ратову вспомнился небритый, заросший Валерий, со свисающими на лоб и затылок волосами, когда он ворвался в кабину пилотов с криком, что Вечному рейсу конец. Ловский был подстрижен и гладко выбрит. Но в его глазах был тот же безумный огонек, что и у Снастьина в ту тяжелую минуту. Психика не выдерживает у наиболее экспансивных. Космос слишком тяжелое испытание для них. А для Ратова? Для него нет оправдания-Не по ложному ли принципу подбирал он экипаж? Придется отвечать.
– Альберто, Званцев! – распорядился Ратов. – Сейчас же отведите Ловского на борт корабля. У него припадок.
Звездолетчики вынырнули из тьмы.
– Оставьте меня! – истерически закричал Ловский. – Не нужна мне ваша помощь! Мини-мир прокормит меня!
Выкрики Бориса привлекали других космонавтов. Вернулась и Ева со шприцем и лекарствами.
– Тебе надо выпить успокоительного, – ласково сказал Ратов, беря Ловского за руку.
Тот грубо вырвался:
– Не троньте меня, жалкие пигмеи! – Глаза его были безумны, в уголках губ появилась пена. – Оставайтесь пигмеями до конца своих тусклых дней, которые вы разделите между кораблем-темницей и миром Земли. Я отказываюсь и от вас, и от вашей цивилизации.
И он бросился в джунгли. Его вскоре поглотила тьма. Только по хрусту деревьев и можно было определить, где он бежит.
Альберто Рус Луильи и Ева, знаменитая бегунья, кинулись за Ловским.
Увидав преследователей, Ловский ринулся к реке, прыгнул в нее с обрывистого берега и поплыл кролем.
Мексиканец и Ева тоже бросились за ним в воду. Званцев и Каратун добежали до берега. Они видели, как Ловский выбрался из воды, ломился, круша деревья, через чащу.
Преследователи шли по его следам, но отставали – безумие вселило в беглеца небывалую силу.
Когда Костя Званцев и Каратун все-таки нагнали Еву с ее мексиканцем, свет звезд исчез – небо заволокло тучами. Просека, оставленная Борисом, стала еле заметной.
И тогда сверкнула молния. Все, как по команде, убрали антенны.
Но прутик антенны Ловского все так же возвышался над лесом.
Над Геей разразилась одна из ее гроз, не идущих ни в какое сравнение с земными.
Еве стало жутко, как девчонке, застигнутой ливнем в степи. Дождь хлестал толстыми жгутами. Она вспомнила рассказ мамы о том, что одну женщину убило молнией в поле около Кракова и что чаще всего молния ударяет в высокие деревья. И потому под ними не надо прятаться. А Ловский был здесь великаном, он возвышался над всем лесом, словно шел один в поле, как та женщина из Кракова.
Из темноты появился командир экспедиции. Он сказал, что преследование бесполезно, больной невменяем. Может быть, ливень приведет его в чувство. Но без него они ни в коем случае не улетят, хотя бы пришлось обшарить всю планету.
– А что думает друг-командир… Борис не убрал антенну? Она как громоотвод.
Конечно, Ловский и не подумал об этом.
Вокруг полыхало огнем. Небо гремело, как броня под ударами пушечных снарядов в древности на Земле. Одно за другим факелами вспыхнули два сросшихся дерева. Мимо них пробегал сошедший с ума Борис. Казалось, молния непременно ударит сейчас и в прутик торчащей антенны.
Еве даже показалось, что она ясно видела, как ослепительно черная (именно черная!) стрела ударила в Ловского, совсем не выглядевшего великаном, и как он упал в заросли. Ева невольно зажмурилась. Черная стрела продолжала стоять перед глазами.
Ева с Альберто добежали до сраженного молнией Бориса. Звездолетчица опустилась на колени и зарыдала: это был просто очень глупый мальчик, и его надо было вылечить.
Мексиканец, подчиняясь Еве, заземлил Ловского и стал потом делать ему искусственное дыхание.
Подоспели остальные космонавты.
Было ясно, что Ловского уже не спасти. Под проливным дождем молча понесли они обмякшее тело к реке, чтобы переправить к кораблям.
Роман Васильевич думал о своей ответственности за гибель молодого человека. Он, старый космонавт, не сумел сделать нужных выводов из урока Вечного рейса. В космосе с людьми может случиться самое невероятное. Так почему же он отбирал в космос таких людей, которым легче расстаться с Землей, а не тех, кто дорожит ею и оказывается в необыкновенных условиях стойким, собранным? Почему?
Ева не вытирала мокрого лица. Струйки дождя смывали слезы. И она в свете далеких молний выглядела даже красивой.
Наутро тело Ловского зарыли на границе тропического леса и саванны.
Роман Васильевич приказал воздвигнуть памятный знак первому человеку Геи.
Камни для знака доставляли на дисках с ближних гор. И сооружение, выросшее около леса, было по сравнению с ним гороподобно.
«Этот знак найдут первые поселенцы на Гее, ради которых прилетели сюда разведчики с Земли», – печально думал Ратов, садясь в корабль.
Диски улетали торжественным, строгим строем и походили на клин журавлей, которые покидают обретенный край, чтобы вернуться.

Часть третья
Протостарцы

…борьба есть условия жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба.
В. Г. Белинский

Глава первая. Отказ

В иллюминаторе, в черном провале неба, светило новое, чужое «солнце».
Вилена не находила себе места. Прижав к подбородку сцепленные руки, она бродила по наскучившим металлическим коридорам, где на стенках примелькались даже случайные царапины.
Все долгие годы полета «утром», «днем» и «вечером» Вилена всегда видела одни и те же звезды, корабль будто никуда не летел и беспомощно висел на месте. И так из месяца в месяц, из года в год… Только точными приборами можно было определить его перемещение среди созвездий. Однообразие было тяжелым испытанием на выдержку. Показав себя стойкой на Земле, Вилена и здесь, оказалась примером. Как нейтринному инженеру, ей приходилось заботиться о двигателях в период разгона. Она же осуществляла перегрузку горючего во время встречи с кораблями-заправщиками. Но у нее оставалось достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь на Земле, разобраться в себе. Порой ей казалось, что многое в ней изменилось за путь, который прошла она от игравшей в гимнастическом зале пианистки до доктора физико-математических наук, степень которого Ланской все-таки успели присвоить до ее отлета. Неизменной осталась только любовь к Арсению. Да и та послужила тому, что Вилене стало уже невозможно свернуть с дороги в космос. Высокая цель, долг и ответственность перед человечеством определили поведение новой Вилены. В ней словно проснулись самообладание и решимость, упорство и бесстрашие легендарной индианки с Ниагарских водопадов, на которую когда-то она так хотела походить.
Виев, взяв на себя обязанности отстраненного от полета астронавигатора Званцева, определил, что близ местного «солнца» планеты расположены, как и вокруг земного. Подтверждался закон повторяемости, сообщенный в послании разумян, принятом еще Арсением Ратовым.
Кротов, прославленный космонавт, который должен был лететь еще вместе с Арсением, но не успел вернуться из рейса на Нептун, заметил в кают-компании:
– Схожесть – это еще не код, по которому якобы штампуются звезды с планетами. Чепуха это ратовская. Вот так. Просто разделение на газообразные гиганты и твердые тела.
Вилена пристально посмотрела на него. Это был статный красавец с лохматыми сросшимися бровями… Вася Кротов – не только первый пилот корабля, но и «первый его мужчина» – всегда искал взгляда Вилены, а сейчас смотрел в стол.
– Наблюдения покажут, «чепуха это ратовская» или нет, – сдержанно сказала Вилена.
Вася Кротов свел лохматые брови и покраснел – Вилена была предметом поклонения, легендой не только для него, но и для остальных звездолетчиков.
Как тщательно ни подбирался «на совместимость» экипаж «Жизни-2», все же между звездолетчиками в полете бывали и трения. И причиной некоторых из них была Вилена, хотя в этом не признался бы ни Кротов, ни кто-либо другой. Каждый искал случая с ней поговорить и рад был ее дружескому слову. Вилена чувствовала это и следила за тем, чтобы не обделить кого-нибудь своим вниманием, будь то молодой геолог Михаленко или уже почтенных лет лингвист профессор Анисимов и всегда вежливый и радушный доктор Матсумура – знаток древней истории, увлекавшийся пришельцами из космоса, побывавшими много тысяч лет назад на Земле. Конечно, самым притягательным из них был Кротов. Лишь Виев относился к Вилене по-отечески… Однако скоро эти мелкие проблемы отступили, забылись. «Жизнь-2» приняла ответ с планеты Этана.
Войдя в планетарную систему звезды, Виев стал посылать радиопризывы, содержащие выдержки из сигнала, полученного Званцевым с Этаны глобальной радиоантенной и расшифрованного профессором Ланским как приглашение братьям по разуму прилететь.
Ответ разумян на радиопризывы Виева дал возможность определить, какая планета обитаема. Ею оказалась вторая, соответствующая Венере в солнечной системе, но находившаяся в другой фазе развития. Это подчеркивало, что основной закон развития был законом не только подобия, но и многообразия. На Этане уже не было углеродистой атмосферы, как у соседки Земли или у самой Земли на заре ее развития, не было сплошного облачного покрова и связанного с ним парникового эффекта, следовательно, и высокой температуры на поверхности.
Кибернетик-лингвист корабля профессор Анисимов двое суток не выходил из аппаратной, переводя с помощью выработанного еще на Земле кода полученный текст. Казалось, сделать это было не так уж трудно. Но ответ разумян получился таким, что профессор не верил сам себе и даже взял под сомнение полученный на Земле профессором Ланским перевод еще первого послания с Этаны. Наконец, с ввалившимися глазами, теребя бородку, Анисимов явился к Виеву и показал перевод:
«Мир разума отвечает летящим, что не посылал призыва посетить его». 
– Что это может означать? – спросил Анисимов, разводя руками. Виев нахмурился.
Начальник экспедиции собрал весь экипаж. Пришел даже больной геолог Игорь Михаленко. Последние месяцы он забыл свою земную жизнерадостность, безвольно валялся на койке. Его силой привел в кают-компанию сам профессор Анисимов, живший с ним вместе в каюте.
И геолог сразу заявил:
– Надо лететь домой, скорее лететь домой, не медля ни минуты, разве не ясно, что в этом послании – отказ разумян Этаны? Отказ, если не угроза.
– Повернуть назад? – гневно спросил Кротов, сводя брови, которые друзья в шутку называли двумя кротами. – Позор!.. Ради чего мы летели сюда? Чтобы расписаться в трусости?
– Я бы предостерег от опрометчивых решений, – заметил профессор Анисимов. – Мне хотелось бы напомнить, что осторожность прежде всего. Результат нашего полета и так уже огромен. Подтвержден закон повторяемости и многообразия в космическом масштабе. Изучается чужая планетная система, идентичная нашей. Нельзя же сказать, что мы вернемся ни с чем!
– Так ради чего мы покинули свое поколение, своих родных и друзей? – возмущенно спросила Вилена. – Чтобы поближе рассмотреть скопление космических тел? А разумяне? С ними можно не встречаться? Да как же это? Нет, нельзя так. Ведь их знания могут обогатить науку Земли, ее биологию, физику!..
– Еще неизвестно, знают ли на Этане физику больше, скажем, чем вы, Вилена Юльевна, – снова выступил больной геолог. – Мне ясно: надо домой. Мы люди и должны жить на Земле. И не вторгаться в чужой дом, когда нам отказывают открыть дверь. А что касается физики, то мы в ней не профаны.
– Вернуться скорее, чем предусмотрено графиком рейса, все равно невозможно, – напомнил Виев. – Грузолеты с топливом для последних заправок будут нас ждать на «кометной траектории» в определенное время, не раньше и не позже.
– Значит, надо весь этот срок кружить вокруг местного светила и изучать его планеты. А рисковать не следует.
– Почему это так? – вспылил Кротов. – Риск для нас – это норма поведения.
– Я лишь выскажу опасение, – сказал профессор Анисимов. – Хочется подойти к проблеме с моральной стороны. Можем ли мы искать контакта с чужой цивилизацией, если она этого не хочет? Основной принцип, которым следует, на мой взгляд, руководствоваться в космосе, – это невмешательство. – И он, худой, костлявый, демонстративно поднялся во весь свой рост.
– Это не совсем так, – возразила Вилена. – Не всегда щит невмешательства помогает. Мы это знаем по земной истории. Ведь этаняне сами просили нас прилететь, прислали нам призыв. И если в радиоответе утверждается, будто нас не приглашали, так это неправда. И наш долг – доказать это.
– Не следует забывать о смене здешних поколений за время нашего полета. Парадокс времени! – внушительно напомнил Анисимов.
– Извините меня, но стоит ли друзьям-космонавтам ссориться? – примирительно сказал вежливый доктор Матсумура, невысокий, собранный в комок мускулов японец. – Ведь не исключено, если вы не отвергнете такой мысли, что планета разделена на разные враждующие страны, как и наша Земля в давнем прошлом, когда, по-видимому, ее посещали гости с других планет. Если они могли это сделать на Земле, то почему же не попытаться и нам?
– Вы представляете себе Землю, – отвечал геолог японцу, – в этом давнем, диком прошлом. А что, если некий звездолет запросил бы по радио разрешения опуститься на Землю в более позднее время, скажем, в двадцатом веке?
– Мы не имеем права ступить на планету, – вставил профессор Анисимов, – где можем вызвать хоть какой-нибудь конфликт.
К концу совещания Кротов совсем рассвирепел, из-под густых бровей метал молнии.
Виев молча выслушал всех и объявил:
– Ну вот что. Есть мудрая поговорка на языке суахили: «Кто делал и недоделал, тот совсем не делал». Улететь ли с чем – это значит не летать совсем. Будем доделывать начатое. Нас пригласили. И мы пришли. И тех, кто приглашал, – найдем.
Так было принято решение высадиться на Этане и установить контакт с теми, кто звал людей.
Анисимов и Михаленко протестовали, но четверо были против них, не говоря уже о воле руководителя экспедиции.
Вилена старалась примирить стороны.
– Но ведь контакт еще не вмешательство, только знакомство, – мягко сказала она.
Профессор Анисимов ответил ей кислой улыбкой, а Михаленко, совсем удрученный, поплелся в свою каюту.
Вилене показалось, что за два часа споров она лучше узнала своих товарищей, чем за годы полета. Ланская опасалась осторожной логики профессора Анисимова, жалела больного Михаленко, стала лучше относиться к готовому на любой риск Кротову, благоволила к добродушному японцу.
Теперь Вилена много времени проводила у телескопа, рассматривая загадочный глобус, в который превратилась на отражательном зеркале планета Этана. На нем различимы были словно нарисованные ромбы с обращенными к полюсам острыми углами. Ей удалось установить, что это моря – в их воде отражались лучи местного светила.
– Несомненно, это искусственные сооружения, – согласился с Виленой профессор Анисимов.
Больной геолог, добравшись до телескопа, равнодушно посмотрел в него, сказал что-то о гипертрофированной кристаллизации, махнул рукой и снова ушел лежать. Он мог говорить уже только о возвращении на Землю и оживал, лишь когда Вилена вытаскивала его в кают-компанию послушать ее музыку.
Скоро ромбические моря стали видны простым глазом. «Жизнь-2» легла на околопланетную орбиту и неустанно слала радиопризывы, повторяя обе передачи Этаны: и ту, что была принята на Земле, и ту, что недавно поставила всех в тупик.
Самым удивительным казалось молчание разумян. Но их планета непрерывно излучала радиоволны, словно кто-то переговаривался по радио с кем-то. Но, увы, не с пришельцами.
Кротов требовал немедленной высадки. Михаленко возражал:
– Не исключено, что у них война между теми, кто звал нас, и теми, кто захлопнул перед нами дверь. Мы не ко времени здесь и не ко двору, по-русски говоря.
– Какой ты геолог! – возмущался Кротов. – Почему здесь моря ромбические? Вот то-то, радость моя!
Геолог стоял на своем с чисто болезненным упорством.
Запущенные зонды определили состав атмосферы: нейтральные газы, углекислота и мало кислорода. И снова Виев принял свое собственное решение:
– На ракете полетят трое. Посетят различные области планеты, чтобы отыскать друзей, звавших нас.
Если на ракете лететь троим, то на корабле останутся тоже трое. Один из них определялся сам собой – больной геолог. Другим по занимаемой должности первого пилота и заместителя Виева должен был стать Кротов. В случае чего ему предстояло одному привести звездную экспедицию на Землю.
Вместе с Виевым они обсуждали, кому же быть третьим.
– Иван Семенович, ясно, как звездный луч. Конечно, надо оставлять Вилену. Такой физик! И ведь летела она, чтобы использовать парадокс времени. Пусть уж вернется к мужу, как рассчитывала. Вот так-то.
Виев задумчиво посмотрел на Кротова. Великолепные брови пилота дрогнули, а глаза уставились в пол.
– Быть по-иному, и ты знаешь почему, – сказал Виев. – Останется киберлингвист Анисимов. По крайней мере, не будет вмешиваться в дела разумян.
Кротов вспыхнул:
– Тогда и я не останусь. И вы тоже знаете почему. Оставляйте доктора Матсумуру, а мне позвольте… разделить с Виленой опасность.
Виев кивнул:
– Хорошо. Пусть третьим вместе с вами в ракете буду я. Но мы берем особую ответственность. Без нас наши улететь не смогут.
– Вернемся, – решительно объявил Кротов. Звездолет был подобен кораблю на межпланетном рейде. Виев выбрал для него орбиту, по которой он облетал вокруг планеты за время одного ее оборота вокруг оси. Таким образом, «Жизнь-2» всегда оставалась над одним из близких к экватору ромбических морей, на берег которого и должна была опуститься ракета Виева.
Звездолетом была принята еще одна радиограмма: «Остров Юности ждет летящих». Так перевел ее Анисимов. Теперь уже никто не возражал против высадки.

Глава вторая. Мир железных роботов

Так для Вилены, подобно Арсению на Реле, началась новая жизнь, захватившая ее неистовым темпом.
Она стояла на морском берегу и смотрела на полосу будто расплавленного металла, протянувшуюся к красноватому светилу.
Опустившаяся на Этану ракета искрилась в его лучах, походя на рубиновый минарет, вырезанный в густосинем небе. За ракетой простиралась унылая шершавая равнина без холмов и деревьев.
– Здесь тоже есть солнечная дорожка! – задумчиво сказала в свой шлемофон Вилена.
– Смотрите, – отозвался по радио Кротов. – Полюбуйтесь!
Вилена и сама рассматривала странный берег, прямой, как земное шоссе.
– Будто гранитная набережная. Пойду стукну молоточком.
Глядя на громоздкую фигуру космонавта, на то, как он переваливался с ноги на ногу, Вилена подумала: «Понравятся ли здесь такие пришельцы?»
Возвращался Кротов поспешно, уже прыгая теперь при каждом шаге, – освоил сравнительно малое притяжение планеты.
– Где мы? Как вы думаете? – еще издали кричал он.
– Как где? – удивился стоявший сзади Виев. – Вблизи местного экватора.
– Тогда получите кусочек набережной. Поправка к географии.
Зеленоватый камешек быстро уменьшался на перчатке Виева.
– Температура шестьдесят градусов Цельсия, а он плавится. Вот так. Потому что лед.
– Ледяная дамба! – воскликнула Вилена и вспомнила голландского инженера тен-Кате, с которым встречалась как будто в другой жизни.
– Пожалуй, не дамба, а весь материк.
– Этого не может быть, – заметил Виев. – Они губительно изменили бы весь климат планеты. Попробуй у Земли отнять моря.
– Не знаю, какой им климат нужен, – отозвался Кротов.
Море казалось спокойным, но мерный шум, похожий на рокот прибоя, не смолкал ни на минуту и все время был слышен в выведенные из шлемов микрофоны. Казалось, что вздыхает сама планета.
– И никого, – заметил Виев, оглядываясь вокруг.
– И не у кого спросить про «Остров Юных».
– Так-то, – сказал Кротов, снова уходя на разведку.
Вилена тревожно окликнула его по радио.
– Вот спасибо, – отозвался бодро Кротов. – Знал бы, давно к черту в пекло полез, лишь бы слышать вас. Так и есть! Нашел ход в преисподнюю. Гудит, что трансформатор.
– Где ты? Дай радиопеленг, – потребовал Виев. Пришлось пройти полкилометра. Кротов стоял над внушительным колодцем.
– Дышит, – указал он вниз. Зеленоватые стенки колодца были гладкими.
– И опять лед. Вот так.
Из колодца дул сильный ветер. Вилена, пользуясь анализатором, тотчас определила, что в потоке воздуха больше углекислоты, чем в атмосфере, температура только четыре градуса Цельсия.
– Вентиляция, – безапелляционно решил Кротов.
– Окись углерода, пары серы и аммиака? – удивился Виев.
– Следы цезия, радиоактивность повышенная, – добавила Вилена.
– Должно быть, там какое-нибудь производство, – предположил командир.
– Нормальный цех допотопного ада. Сера и аммиак для приятности обслуживающего персонала. По требованию охраны адского труда. Угарный газ – от углей под сковородками.
Неподалеку оказались еще две вертикальные шахты.
– Должны же черти забирать воздух, проветривая свое помещение… Так и знал!
Кротов наткнулся на полого уходивший вглубь туннель.
Ветер задувал в него прямо с моря.
– Толково.
В туннель Кротову можно было войти, не сгибаясь, если сложить телескопическую антенну над шлемом. А Вилене с Виевым даже этого не потребовалось.
Стенки туннеля оказались тоже ледяными. Кротов постучал молотком.
– Трубы там должны быть с охлаждающим раствором. Смотрите, пожалуйста, как они экономят металл. Энергия у них дешевле ценится. Уж не вашей ли вакуумной энергией, Вилена, они владеют?
Виев нес киберлингвиста, точно такого же, какой был и у Вилены. Они оба попеременно радировали на языке Этаны, что ищут встречи во имя Знания.
Но ответа не было.
Виев решил идти по туннелю.
– Никогда не читал великого Данте. Каюсь. Но теперь мне зачтется. Практика выше теории, – острил Кротов.
Ветер в туннеле подгонял разведчиков в спину. Шум впереди усиливался. Словно тысячи машин разом начинали свою работу и все вместе затихали.
Туннель вывел разведчиков в исполинский зал или пещеру, своды которой терялись в вышине. Рассеянный свет кое-где сверкал в кристалликах на гладких, возможно, тоже ледяных стенах.
Вдаль уходили бесконечные ряды непонятных машин. У каждого шумящего ряда был свой ритм, и только все вместе они вызывали рокот прибоя, который и слышался наверху.
– Подземный завод. Вот так. Наверняка военный.
– Неужели правда, что они здесь воюют? И никого не видно. Может, все тут уже вымерли? – И Вилене вспомнился старинный фантастический рассказ о том, как автоматические заводы, работая сами собой, изготовляли атомные бомбы. Автоматы подвешивали их под крылья бомбардировщиков, и те летели по заданным давным-давно маршрутам, чтобы бездумно сбросить смертоносный груз по воле давно истлевших мертвецов. И бомбы падали в радиоактивные кратеры на месте былых городов.
– Смотрите! – предостерегающе крикнул вдруг Виев.
Между двумя рядами машин что-то двигалось.
– В самом деле война! Вроде танк. Держитесь! Я бы поцеловал вас на прощанье, да шлем мешает, – сказал Вилене Кротов.
– Замолчите, вы!..
Виев усиленно радировал надвигающемуся предмету, действительно напоминавшему танк, но без гусениц, на больших колесах.
– Природа не знает колеса. Это не животное. Вот так.
– Может быть, животное сидит в нем? – предположила Вилена.
– Зачем ему такая махина? Так бы ползать мог. Виев пытался теперь громкими звуками через репродуктор привлечь внимание движущегося предмета.
Танк катил прямо на разведчиков, не замечая их. Им пришлось даже отскочить в проход между шумящими машинами.
Громада на колесах промчалась мимо.
– Экая скорость у этой колесной сороконожки! Должно быть, тормоза знатные.
Разведчики снова вышли между рядами машин и смотрели теперь сзади на удаляющуюся махину. Она остановилась у входа в туннель, через который они прошли.
– Так. Будем считать отступление отрезанным. Почему же Данте не описал колеса?
– Лучше спросите, почему танк не реагирует на наши сигналы? – отозвалась Вилена.
– Вероятно, не запрограммирован на это, – спокойно ответил Виев.
– Вы думаете, это их роботы?
– Хорошо, если так.
– Что же еще? – поразилась Вилена.
– Если это не сами обитатели планеты.
– Мир железных роботов? Неужели?
– Тогда с ними можно и не церемониться, – решил Кротов, кладя руку на лазерный пистолет. – Если он не обучен вежливости, я его «запрограммирую».
– Отдай пистолет, – потребовал Виев. – Мы прилетели в гости.
– К машинам? Надо с ними целоваться? Сейчас сниму шлем.
– Давай пистолет и не паясничай. Если машины умеют создавать себе подобных и вот это все, что мы видим кругом, то их «раса» нисколько не хуже нашей, порожденной эволюцией по Дарвину.
– Всегда надеялся побрататься с велосипедом, который забыл на планете некий звездный человек, – проворчал Кротов, отдавая оружие.
По проезду между машинами мчался другой танк.
– Внимание, – шепотом предупредила Вилена.
– Будем вежливы, дети. Уступим дорогу старшим. Разведчики снова спрятались в узком проходе. Танк, как и первый, со свистом промчался мимо них.
– Старшим? – переспросила Вилена. – Вы, думаете, они очень старые? А что, если…
Второй танк остановился возле первого в конце проезда – они словно совещались между собой. Едва ли это требовалось автоматам. Потом танки развернулись и двинулись по двум проездам, как бы действительно окружая пришельцев.

Глава третья. Протостарцы

Пот стекал у Кротова с мокрых бровей, застилал глаза. Хмурясь и моргая, он упрямо лез вверх по гладкому колодцу. Острыми шипами подошв он упирался в ледяную стену перед собой, а кислородными баллонами за спиной прижимался к противоположной стенке. Перемещался он рывками, сантиметр за сантиметром. Ему никогда не удалось бы это, не будь он мастером альпинизма и не умей взбираться таким способом по отвесным расщелинам. Но даже это не помогло бы ему, если бы тяготение здесь не было меньше земного и снизу не дул мощный ветер. А главное, если бы слепая ярость не позволяла сделать невозможное… он считал, что все решают минуты…
Кротов не вылез, а выпрыгнул из колодца, увидел красноватую ракету, стоявшую на прежнем месте, где еще недавно они были втроем, и помчался к ней огромными прыжками.
Судорожно крутил он маховички, чтобы отдраить люк, забыв включить себе в помощь механизмы. Секунды, пока шлюз заполнялся земным воздухом из ракеты, отмерялись сотнями ударов сердца.
Ах, Виев, Виев! Зачем только он отобрал у него лазерный пистолет!..
Внутренняя дверца шлюза автоматически раскрылась, как только давление в шлюзе и ракете сравнялось. Теперь нужно было по скобам забраться в верхний отсек, где хранилось запасное оружие.
Кротов выхватил из ящика лазерный пистолет, совершенно такой же, какой у него взял Виев.
Почему ни Виев, ни Вилена не пустили в ход свои? Растерялись?
Кротов передернул плечами. Он вспомнил, как все произошло.
Танки приблизились с разных сторон, не реагируя на радиосигналы Виева.
Виев приказал бежать, укрыться за рядами машин.
Один танк догнал Вилену, а другой Виева.
У Кротова до сих пор стоял в ушах пронзительный вопль Вилены. Вот так седеют за одну минуту! Пустить бы в ход лазерный пистолет!..
Ах, Виев, Виев! Каково ему было думать о гуманности разума, вися вниз головой.
Другой танк поднял манипуляторами Вилену – будто рассматривал насекомое, прежде чем оторвать ему лапки и крылышки. Тогда-то она и не выдержала, закричала…
Кротов уцелел потому, что на трех человек танков было два. Но спасся он не для того, чтобы сохранить свою шкуру!..
Теперь если не спасение товарищей, то месть!.. Месть! Пусть бессмысленная, но жестокая, холодная, не знающая пощады!
Кротов наотмашь махнул рукой с пистолетом.
Огромная глыба ледяной набережной сползла с берега и рухнула в море, подняв столб брызг.
Кротов с размаху прыгнул в колодец, уперся спиной и ногами в стенки шахты и заскользил вниз. Он будет крушить лазерным лучом направо и налево, не оставит ни одного крутящегося колеса ни в машинах, ни в проклятых танках, которые осмелились посягнуть на землян.

Вилена дико закричала, когда почувствовала, что ее перевернули в воздухе вверх ногами. Отчаяние и страх, обыкновенный человеческий страх охватили женщину.
Ради того, чтобы лететь на звездолете, она, не задумываясь, готова была уснуть в анабиозе, зная, что может не проснуться никогда… С решимостью отчаяния добивалась она участия в звездном рейсе. Твердым шагом переступила она порог звездолета и полетела в черные бездны световых лет. На все это она была способна, отдавая себе отчет в том, что ее ждет. Но одно дело думать о том, что может тебе грозить, а другое – самой ощутить жуть опасности. Вот почему она закричала, когда могучие манипуляторы отломили у нее радиоантенну и дотронулись до кислородных баллонов, прежде чем оторвать руки и ноги.
Сознание помутилось у Вилены, голос зашелся в визге. Все переходило грань возможного. Так оно и было, если иметь в виду доступный человеческому уху диапазон звуков.
Виев, слыша этот последний, оборвавшийся на пределе восприятия звук, сжимал в руке лазерный пистолет. Он был дальше от танка, чем Вилена, и мгновением позже почувствовал, что манипуляторы подняли его. Он видел перед собой механическое чудище и мог бы разрезать его пополам лучом лазера, как кричал ему об этом Кротов:
– Режь его надвое, режь!
Быть может, большинство людей, подчиняясь импульсу самосохранения, нажали бы спуск пистолета, но Виев был человеком особого склада. Даже в своем отчаянном положении он помнил, что привел на чужую планету экспедицию, чтобы завязать связь с мыслящими существами. Не для того он отобрал у Кротова лазерный пистолет, чтобы самому применить его. На это никто не имел права.
В миг, когда крик Вилены исчез на запредельной ноте, Виев ощутил, что манипуляторы повернули его головой вверх.
И Виев вдруг понял: «Ультразвук! Машины не снабжены радиоустановками, но слышат звуки запредельной высоты! Они услышали крик Вилены!»
Виев нащупал на груди аппаратуру связи и перевел рычаги в крайнее положение. Частота сто тысяч герц. Ее не воспринимает человеческое ухо, но слышит ухо дельфина. А существа Этаны?
Совершенно непроизвольно, как сделал бы это на Земле, Виев передал ультразвуком по азбуке Морзе три коротких сигнала, три длинных, потом снова три коротких. И опять ту же серию сигналов: «SOS! SOS! SOS!»
На планете Этана никто не мог знать значение этого сигнала, но он был математически организован: «3 + III + 3», «3 + III + 3»… Он был, безусловно, разумен. И это поняли  мыслящие существа, не бездумные роботы, а разумяне!..
Оба танка одновременно поставили земных пришельцев на пол. Вилена рухнула без сознания. Виев был далеко от нее и находился во власти другой машины. Он не смог сразу помочь Вилене, надо было прежде завязать связь с сидящим в танке разумянином. Какое счастье, что, в отличие от первой звездной экспедиции, все спутники Виева были снабжены киберлингвистами и универсальной аппаратурой связи.
Поэтому Виев мог передать ультразвуками скрытому в машине разумянину заготовленное еще для радио обращение.
И его поняли!.. Даже ответили ему!..
Киберлингвист перевел Виеву:
– Из числа летящих, предупрежденных, что их не звали в мир Разума, зачем ты здесь?
Эта первая фраза потрясла Виева больше, чем только что пережитая смертельная опасность.
– Мы здесь во имя Разума, который объединяет нас, – через того же киберлингвиста на ультразвуковой частоте быстро ответил Виев. – Во имя того же Разума сохрани жизнь моему спутнику.
– Разумных объединяет желание жить.
– Право жить – это высшее право всех живущих.
– Ты разумен, уродливый Пришелец. Это странно.
– Только Разум мог привести корабль от звезды к звезде.
– Высший Разум – в стремлении жить вечно. Обмениваясь с танком короткими репликами, Виев старался рассмотреть лежащую перед грозными колесами Вилену.
Манипуляторы бережно приподняли ее, и она шевельнулась, очевидно приходя в себя.
Виев облегченно вздохнул и ответил уже спокойнее:
– Разум, наследуемый поколениями, вечен.
– Ты примитивен и груб, дикарь, – перевел Виеву киберлингвист.
– Мы пришли учиться.
– На планете, где даже моря заморожены, чтобы стать сушей, места вам нет.
– Уже один ваш способ превращения морей в материки поможет моему миру, где население растет.
– Только невежественные дикари могут увеличиваться в числе.
– Разве на твоей планете разумные не умножают свой род?
– Мудрейшие не умирают.
И тут Виев с ужасом подумал о Кротове. Шлемофон не работал, он не мог связаться с ним. Если Кротов добрался до ракеты и вернется с оружием? Что наделает он в этом мире, не знающем смерти. И все же Виев заставил себя продолжать этот первый в истории человечества диалог:
– Могу я взглянуть на тебя, победившего старость?
– Ты видишь, – ответил танк.
– Разве ты не можешь покинуть машину?
– Покинь свою голову, с которой я снял металлические отростки, грозившие мне.
– Это не голова, а шлем, имевший приспособления для приема электромагнитных колебаний.
– Твой искусственный шлем – жалкое подобие моих совершенных органов, заменивших прежние после их износа.
И Виев понял: «протезная цивилизация!» Перед ним разумное существо, которое когда-то заменило свои органы механическими протезами.
– Как долго существуешь ты, разумный? – спросил Виев.
– Еще мало. Электромагнитный луч не прошел за это время и малой части пути до центра звезд. Я проживу в дюжину раз больше, пока он дойдет до цели.
«До ядра Галактики, – мысленно дополнил Виев. – Неужели десять тысяч лет этому старцу, древний мозг которого живет среди искусственных протезов?»
Виев видел, что Вилена, опираясь на заботливо поддерживающие ее манипуляторы, встала перед своим «танком». Виев, лишенный радиосвязи, крикнул через репродуктор, чтобы Вилена перевела свою аппаратуру на ультразвук.
Вилена услышала, приходя в себя после потрясения.
Значит, это существо на колесах действительно разумно!
Будь Вилена менее подготовленной и закаленной для испытаний, она, может быть, и не смогла бы немедленно использовать сложившуюся ситуацию. Но она нашла в себе силы перебороть страх.
Итак, перед нею разумянин, непостижимо странный, непохожий на людей, но, очевидно, мыслящий. Она должна с ним заговорить, должна.
Руки у нее тряслись, когда она переключала кибер-лингвиста на ультразвук.
Нет, не просто, совсем не просто было говорить с чудовищем. И Вилена не смогла бы этого сделать, если бы «чудовище» не проявило к ней ласковой заботы, поддерживая ее своими манипуляторами. Кроме того, она услышала через шлемофон, что Виев разговаривает со «своим танком».
– Кто ты, разумянин? – наконец опросила Вилена. – Почему у тебя колеса вместо ног? Колеса не могут быть у живых существ. Или ты заменил ноги колесами?
– Разве тебе не предстоит это, Пришелец? – вопросом на вопрос ответил танк, продолжая поддерживать Вилену.
– Мы не заменяем свои органы! – почти с возмущением воскликнула Вилена.
– Неужели ваша цивилизация так низка?
Вилене стало обидно за свой родной мир, и она перешла к нападению:
– Разве ты, разумянин, никогда не вспоминаешь о том, что заменил колесами и рычагами? Разве забыл природную красоту?
– Чтобы не чувствовать тяжести времени, надо забыть прежнее. Так поступают мудрейшие, не думая ни о чем, кроме того, чтобы жить. А я все еще живу давно исчезнувшим, началом жизни тех, существование кому было дано мной.
– Ты женщина? – воскликнула Вилена. – Как и я!
– Разве той, кто мог давать жизнь, нужно было летать в другой мир?
– Я еще не дала жизни никому, но я мечтаю об этом.
– В мире Высшего Разума уже нет такой мечты.
Конечно, Вилена сама не воспринимала ультразвуков, это делала ее аппаратура, которая не способна была через киберлингвиста передать интонаций неслышной речи. Но каким-то глубоким женским чутьем Вилена почувствовала (или ей показалось, что она восприняла) такую горечь в сказанном, что прониклась искренним сочувствием к неведомому существу.
И вдруг она подумала о Кротове. Надо знать его характер! Что, если он спешит сюда с лазерным пистолетом! Как остановить его? Как предотвратить преступление?

Виев тем временем смотрел на сложнейшую машину, внутри которой, очевидно, были скрыты хитроумные аппараты, имитировавшие функции когда-то живого, порожденного природой организма. Он представил себе механические мускулы, механическое сердце, почки, пищеварительный аппарат, готовящий животворящую кровь для вечно живущего мозга. На Земле в Институте жизни академик Руденко показывал ему искусственное сердце, легкие, почки, печень, похожие на сверкающее никелем оборудование химических заводов. Эти устройства занимали там огромные помещения. Не потому ли так громоздок и этот «танк»? Впрочем, зачем ему во всем имитировать человеческий организм (если существа и походили прежде на людей)? Казалось бы, достаточно вырабатывать питательную смесь для мозга, включая гормоны эндокринной системы. Но Виев тут же опроверг себя. Нет, нет! Очевидно, они не просто сохраняли мозг живым, но и оставались действующими (пусть протезами), способными к труду.
Но как же велики должны быть технические достижения «протезной цивилизации», если они позволили создателям этой цивилизации победить смерть, пусть с помощью громоздких машин, но все же обеспечить неопределенно долгую жизнь! У них искусственно увеличены площади материков, заморожены моря! Сколько же неожиданно нового узнают здесь люди, приобщившись к такой культуре! Лишь бы предотвратить поступки Кротова. Человечество будет благодарно своим посланцам.
Вилена расспрашивала удивительную собеседницу.
– А это все, – она указала рукой на работающие ряды машин подземного производства, – все это нужно вам для жизни?
– Чтобы жить вечно, надо постоянно заботиться о замене того, что изнашивается. Все это надо изготовить. Для всех. У нас нет различия между теми, кто должен жить вечно.
– Вы постоянно обновляетесь при помощи машин. Наш организм тоже обновляется, только сам собой. За время твоей жизни, разумянка, наш организм обновился бы полностью многие сотни раз.
– Значит, и вы не остаетесь сами собой, как и мы.
– Нет. Меняется только оболочка существа, а оно само – в планах и программах своего развития, в памяти пережитого и в приобретенных знаниях – остается прежним.
– Память пережитого. Мудрейшие ради того, чтобы думать только о том, чтобы жить, уничтожают ее.
– Память предков наоборот! – воскликнула Вилена, но протезированная разумянка не поняла ее.
– Предки? Для нас, вечноживущих, это пустой звук.
– Но разве все живущие такие, как ты? Разве нет уже тех, которые еще не стали машинами? Разве все вы не помните родства?
– Ты спрашиваешь о неразумных? О тех, кто, развившись, будет умолять о помощи, чтобы заменить у себя то, что отмирает?
– Да, да! Ведь должны же у вас быть такие!
– Они могут получить механические органы взамен отмирающих только у нас, на ледяных материках. Это заставляет их подчиняться закону.
– Какому закону?
– Закону вечной жизни, единственному и постоянному.
– Но где живут они, где?
– На острове Юных. Их остается все меньше. Каждый из них со временем становится таким же, как мы.
– Резервация! – воскликнула Вилена. – Резервация Юности!
И подумала: «Так вот куда нас звали!»

Кротов в холодном бешенстве спускался по вертикальному колодцу. Последние несколько метров он пролетел по воздуху и спрыгнул на пол машинного зала.
Будь это на Земле, он, может быть, сломал бы себе ноги. Но здесь он остался цел и невредим.
Кротов огляделся. Он слышал все тот же ровный шум машин. Конечно, разговор, который вели его товарищи с обитателями планеты на высших частотах, он слышать не мог.
Он не увидел сразу танков, хотя искал их глазами.
Быть может, они еще не успели расправиться с Виленой и Виевым…
И тут Кротов услышал позади себя шорох. Он резко обернулся и заметил, как ему показалось, подкрадывающуюся к нему машину. Правда, эта машина на ходу касалась манипуляторами других неподвижных машин, но Кротов не интересовался этим. Перед ним был враг.
Он взмахнул лазерным пистолетом, и разрезанная машина развалилась на две части.
Тогда Кротов помчался по коридору, круша перед собой все лазерным лучом. Там, где он пробегал, замолкал ровный шум подземного производства. Дыхание машинного зала замирало.
И тут Кротов увидел два ненавистных танка. Он не хотел промахнуться. Нужно было подкрасться поближе…

Глава четвертая. Остров юных

«Трудно на чуждом мне языке людей передать понятия и чувства инопланетянина. Потому, может быть, так неуклюжа, бледна и беспомощна моя попытка рассказать о себе.
То было так в последнюю мою охоту на острове Юных. Я нашел, выследил, обрек на смерть кровожадного хара и гнался за ним, вооруженный, как у нас принято, только острыми когтями, дабы они, не давая преимущества в борьбе, уравнивали меня с могучим хищником. Нарушен был великий закон «Жизнь – вечноживущим». Гнусный хар разорвал одного из обитателей острова, и, хотя это давало право появиться на острове ребенку, зверь подлежал уничтожению. И да будет так!
Если в схватке победит гнусный хар, в мире может родиться еще одно существо… вместо меня.
Моя бедная Ана! Дождемся ли мы с ней, чтобы у нас был ребенок?
Никогда не мыслил, не думал, не подозревал, что могучий зверь может оказаться столь трусливым. Он почуял погоню и бежал, словно быстроногая крега, спасавшаяся от его жадных, злобных и безжалостных предков.
В отличие от красавиц крег, безобразный хар мог взбираться на деревья, прыгать с ветки на ветку, с дерева на дерево, мчаться по камням. Я влезал на деревья, пожалуй, не хуже его, но умел еще и пользоваться ползучими растениями с длинными стеблями. Держась за свисающие их концы, я перелетал огромные расстояния.
Клянусь жизнью вечных, не правы те, кто утверждает, будто мы происходим от гнусных харов. Пусть неведомо как шло развитие жизни на планете, но в обитателях острова Юных нет и тени кровожадности, злобы и коварства, составляющих сущность хара. И если кто-либо из нас шел на единоборство с ним, то только во имя обычая, в случае трех побед даровавшего право надеяться на потомство, семью и счастье.
Незаконное же появление ребенка каралось смертью новорожденного и его родителей.
Ана, бедная, милая Ана, мягкая, ласковая и женственная! Только страх перед этим законом, смирение юности и жгучая тоска по материнству заставили ее отступить… нет! – послать, направить, благословить меня на эту первую охоту, ставшую последней…
Едва ли Ана была способна наблюдать вместе со старейшинами за погоней. Спрятанные в зарослях электронные глаза позволяли им видеть каждый прыжок хара, каждый мой шаг, каждый поворот нашего пути.
На острове Юных первобытный наш образ жизни странно сочетался с высшей техникой, которой нас снабжали с материка. Подобно тому как зародыш, развиваясь, проходит эволюционные превращения своего вида, так и у нас на острове Юных мы, разумные, проходили в своем развитии историю своих предков от состояния первобытных дикарей, наилучшим образом формирующего, закаляющего, совершенствующего наш организм, до овладения высокой техникой. Юные должны были на своем острове готовить, насыщать свой мозг, дабы прийти на материк мудрых подготовленными к вечной жизни.
В тот миг я не думал о тех, кто следит за мной. Я гнался за кровожадным харом и был полон азарта, отваги, ярости борьбы.
Моя слабая Ана только что вернулась из трудного путешествия в горы. Она не жалела сил, чтобы добраться до счастливой пары Теров. Женщины сходились туда со всего острова, лишь бы подержать на руках крохотное, тепленькое, нежное тельце, поласкать, понянчить беспомощное существо, которому по закону «Жизнь – вечноживущим» предстоит жить вечно, если… если в зрелости оно не нарушит закон и не произведет на свет новое существо, не получив для него места в жизни. Но на это у нас не решался почти никто…
Почти никто… Может быть, Ана и смогла бы. От нее многого можно было ожидать. Но я должен был уберечь, оградить, спасти ее от такого соблазна!
Я настигал хара. В воде зверь грозен, как и на суше. Но только обезумев от страха, он мог броситься в воду у самого водопада.
Я хорошо знал это место. Здесь Ана впервые обвила меня гирляндой цветов в знак своего выбора. На острове Юных выбирают женщины. Струи воды шумели, кипели, низвергались с огромной высоты. Закрученные спиралями, они походили на косы, которые так искусно заплетала у себя Ана. А внизу облака брызг поднимались радужным туманом. Не было на свете большей красоты! Не было и более глухого, далекого, жуткого места.
Именно здесь нам с Аной привелось видеть, как хар загнал крегу в воду и она поплыла. Это только и надо было хищнику. Он прыгнул за ней в воду и стал быстро нагонять. И тут крега в отчаянии ринулась в быстрину, отдалась ей, поплыла по течению. Хар зарычал так, что его было слышно даже сквозь рев воды. Он был труслив и повернул обратно. Казалось, крега спасется, но… она уже не могла сладить с водоворотами. Ее яркие желтые рога мелькнули в закрученных струях, и влекомое пенной лавиной тело сорвалось, упало, ударилось внизу о черные мокрые камни.
Хар выбрался на берег, стряхнул воду с шерсти и, перепрыгивая с ветки на ветку, со скалы на скалу, помчался, чтобы ниже по течению перехватить, выловить из воды, растерзать разбившуюся насмерть крегу. Если бы у меня были острые когти, я бы разделался с гнусным харом. Вот тогда-то мы с Аной и решили, что, по древнему обычаю, я возьму когти и завоюю нам право иметь ребенка. И мы оба сказали: да будет так!
И вот теперь я загнал хара в воду, как он когда-то крегу. И в том же самом месте, у водопада.
Я не мог прекратить погоню, это значило бы упустить хара. Я бросился в воду и поплыл. Может быть, все-таки правы те, кто утверждает, будто мы произошли от харов. Я плавал нисколько не хуже их.
Хар первым выскочил на берег. Течение несло меня к обрыву, с которого поток срывался вниз, в пенные тучи, вздымавшиеся из бездны, как пар, как облака, как дым лесного пожарища.
Я напрягался изо всех сил. Если бы Ана видела меня в это мгновение, она потеряла бы сознание.
Но я был не прав, думая так. Выскочив на берег, я замер, изумленный. Передо мной была моя Ана, спокойная, красивая, гордая… Синеглазый цветок на тоненьком стебле.
Она была не одна. Рядом с ее хрупкой фигуркой возвышалась тяжелая, уродливая металлическая громадина одного из вечноживущих. Ненавистный, он прибыл, конечно, проверить, как мы выполняем закон. Он будет грозить стареющим, что они не получат вечной жизни на материке, если…
Она остановила меня движением руки. Охота по ее повелению закончилась. Хар не понес наказания, бежал, спасся.
И только тут я заметил рядом с громадиной вечноживущего еще две какие-то не менее уродливые фигуры. Они карикатурно напоминали нас, обитателей острова Юных, ходили на задних лапах, держа тело прямо, имели две передние, свободные от ходьбы конечности и в верхней части корпуса – центральное мозговое образование, помещавшееся почему-то в двойной коробке, словно они были не живыми, а живущими.
Так я впервые встретился с людьми.
– Это жители другого мира. Они услышали призыв, посланный в мир звезд нашими отцами, и прилетели к нам, – сказала Ана.
Мне еще трудно было прийти в себя после азарта погони. Я жадно, ошалело и недоуменно разглядывал звездных пришельцев.
Один из них оказался женщиной, такой же, как Ана.
Противоречивые чувства охватили меня. Я знал, что несколько дюжин дождей тому назад с острова Юных самые дерзкие из живых без разрешения живущих на материке послали призывный сигнал в мир звезд. Вечноживущие жестоко наказали наших отцов, лишили их мощных излучателей. На что они рассчитывали, эти дерзкие из живых? Чем пришельцы с чужих звезд могли помочь нам в мире, где не умирают и не должны рождаться?
И вот теперь они прилетели.
Я поразился, что Ана при вечноживущем, слушавшем ее, свободно говорила о призыве, тайно посланном с нашего острова и, оказывается, повторенном теперь Аной.
Я понял, что живущий в машине некогда тоже был женщиной, которая жила, любила, рожала… Пришельцы называли ее Таной, как и меня Аном, а мою жену Аной. Это все производные от названия, которое они придумали нашей планете, – Этана. Подлинных наших имен, пожалуй, нельзя передать доступными им звуками.
При общении с нами пришельцы пользовались устройствами, которые привезли с собой. Наши звуки воспроизводились ими в непостижимо низком регистре, уже неслышные нормальному уху. Кроме того, расшифровав еще у себя на Земле наш электромагнитный призыв, они открыли переводный код, который позволял им переводить наш язык с помощью электронных устройств. Готовясь к вечной жизни на материке, мы сами собрали, изучали и испытывали подобные устройства еще перед прошлыми дождями, так что они не могли удивить нас. Если бы пришельцы не привезли таких аппаратов, мы использовали бы свои, переводя их язык на наш.
Оказалось, что звездных пришельцев доставила на остров Юных Тана в своем летательном аппарате в знак благодарности женщине звезд, самоотверженно спасшей ее от гибели. Несчастье едва не произошло на подледной фабрике из-за того, что один из пришельцев тепловым лучом, перерезающим любой металл, стал разрушать, губить, уничтожать делающие машины и даже разрезал пополам один из управляющих ими автоматов. Он погубил бы двух вечноживущих, если бы звездная женщина не прикрыла собой металлическую громаду Таны. Что-то было в этой гостье звезд от моей Аны!
При виде своей самоотверженной спутницы разгневанный пришелец опомнился. Вечноживущие были спасены. Старший из них остался с третьим пришельцем, тоже старшим из прибывших, чтобы ознакомить его с достижениями нашей машинной цивилизации.
А двое других вместе с Таной прилетели на остров Юных. Мне и Ане привелось много беседовать с пришельцами.
Теперь, когда я в совершенстве знаю их язык, я стараюсь воспроизводить их речь во всей ее самобытности, но тогда… тогда многое в них казалось непонятным, диким, нелепым. Вероятно, как и им в нас.
Пришелец, который был мужчиной, показался мне очень странным. Выяснилось, что он не преследовал какого-нибудь зверя, вроде хара, дабы заслужить право отцовства, а охотился за дичью просто для забавы, чтобы выследить, настичь, убить, получая от этого удовольствие. Удивлению моему не было границ.
Впрочем, я удивлял его не меньше.
– Ты говоришь, вы, этаняне, – так называл он нас, – по мере старения заменяете органы протезами?
– А разве у вас не делают так?
– Кое-что. Ну, гнилые зубы заменят. Руку или ногу приделают, если их оторвет машиной или – прежде – на войне. Вот так.
– Война? Как странно! – не переставал изумляться я. – Что-то бесконечно давнее для нашей планеты: ранение, убийство, уничтожение себе подобных. Это даже не наказание гнусного хара.
– Так, говоришь, у вас обычно раньше всего заменяют сердца? У нас тоже сердце часто подводит.
– Ты имеешь в виду главный орган принудительного кровообращения?
– Да, кровь и у нас и у вас.
– Органы дыхания, видимо, у нас тоже похожи. Может быть, и органы пищеварения. Их тоже порой приходится сразу переделывать, ремонтировать, заменять.
– Вот уж чему не завидую. Поесть все-таки удовольствие.
– Я уж не говорю о тех органах, которые различают нас с тобой, звездный житель.
– Значит, заменив кишки и сердце на цилиндры и трубки, живой перестает быть живым, а становится вечноживущим? Так?
Сквозь прозрачную часть наружной оболочки мозгового образования над органами зрения пришельца виднелись две заросшие полоски, как у хара. Они то соединялись, то поднимались в зависимости от владевших пришельцем мыслей. Впоследствии я узнал, что это брови и что их движение выражает состояние людей.
– Обитателя острова примут на материке только в случае соблюдения у нас основного закона «Жизнь – вечноживущим!».
– Они же вас угнетают, протостарцы проклятые! Им лишь бы самим жить. И они запрещают живым родиться вновь. Вот так.
– Нет, почему же? Бывает, что живой не успевает стать вечноживущим, умирает на острове. Тогда взамен ему может кто-нибудь родиться, жить, расти.
– Ну, радость моя, не хотел бы этой чести. Я не понял пришельца. Тогда он спросил меня, почему вечноживущие пользуются такими громоздкими машинами.
– Или не можете создавать органы, подобные природным? У вас что – и сердце на колесах?
Я объяснил этому варвару со звезд, что наша цивилизация не подражает слепо природе, а идет своими путями, переделывая, улучшая, заменяя ее. Это сказывается во всем, начиная с воспроизведения жизненных органов и кончая созданием искусственных материков на месте промороженных до дна морей.
– Это у вас здорово! Но естественный климат вы нарушили. Вот так. Жаль, ледяные материки создаются только для гаражей. Впрочем, им климат – как моему скафандру пыль.
Очевидно, он говорил про жилища вечноживущих, которым безразличны внешние условия.
– Значит, только ремонт, смена частей – и никаких чувств, никакой природы? Так?
Я терпеливо объяснил, что только наш остров Юных остался в своей первозданности и мы, обитающие на нем, совмещаем здесь на природе развитие будущего вечного мозга с познанием основ нашей высшей цивилизации, в полной мере доступной лишь живущим не менее великой дюжины дождей.
– Потому вы и отмеряете время периодами дождей? Так? А на ледяных материках, в гаражах, протостарцы рассуждают о расстояниях до ядра Галактики?
– Да, там время измеряют движением звезд.
– Медленно живут, ничего не скажешь. Вот так. Ну и что же? Попав в машину, вечноживущий уже ни рукой, ни ногой шевельнуть не может?
– Ему нет в этом нужды. К его услугам быстрые колеса, фотозрение, могучие манипуляторы, не идущие по силе ни в какое сравнение с нашими передними конечностями.
– Не только по силе, по красоте тоже, – заметил пришелец, вкладывая в эти понятия особый смысл.
Я указал ему, что, перемещаясь на колесах, можно развивать скорости, недоступные даже харам.
– Почему же вы не используете колеса, чтобы гоняться за харами?
– Колеса? Здесь? – удивился я. – Но это же символ конца естественного существования.
– Вот то-то, радость моя.
– Познавший колеса, опьяняется ими, – объяснил я. – Живущие поначалу очень увлекаются большими скоростями, бывает, что даже погибают из-за этого.
– Позволяя кому-нибудь родиться вместо них? Так?
– Да будет так, – подтвердил я.
– Значит, живущий в машине сам совсем не двигается? И мышцы его высыхают?
Я объяснил, что мускулы рудиментарных органов вечноживущего, конечно, постепенно отмирают и в конце концов удаляются как возможные источники гниения и общего заражения. Спустя одну или две великих дюжины дождей внутри машины останется только центральный мозг со всем богатством мыслей, способностей, памяти, составляющих индивидуальную особенность каждого существа.
– Горьковатая память. Каково-то ему помнить время, когда он был живым?
– К началу третьей великой дюжины дождей клетки дальней памяти искусственно устраняются.
– Чтобы не досаждать протостарцу, занятому ремонтом и смазкой своих протезов? Недурно. Память предков наоборот.
Я снова не понял своего собеседника. Очевидно, код перевода был несовершенным.
– И как долго может тлеть такой мозг протостарца?
– Он может функционировать, мыслить, жить неопределенно долго, вечно, – разъяснил я. – Его отмирающие клетки систематически возобновляются благодаря работе механизмов.
– Тогда понятно! Откуда же вам взять место для вновь рождающихся!.. Никаких искусственных материков не хватит. Лишь бы гаражи разместить. Вот так.
Все-таки мы плохо понимали друг друга. Кто-то из нас был слишком примитивным.
У женщин разных планет дело обстояло лучше. Природа дала им больше точек соприкосновения. Ана передала мне содержание их знаменательной беседы.
– Счастливый, неправдоподобный мир! – говорила моя Ана о планете пришельцев. – У вас каждая пара может иметь детей?
– Конечно, – отвечала ей звездная женщина.
– И вы не боитесь смерти?
– Мы миримся с нею. Умирают только отдельны? люди. Наша раса бессмертна в поколениях.
– Дикий мир, – вмешалась Тана. – О каком бессмертии расы вы можете говорить, если тот, кто живет, не помнит периода и в одну великую дюжину дождей.
– Так было прежде, – сказала звездная женщина. – Но именно со мной был проделан опыт, который позволяет мне вспоминать то, что было пережито жившими много ранее. Кроме того, записи мыслей в книгах прежде живших делают поколения поистине бессмертными, знающими, что до них было, и способными двигаться вперед.
– Это неразумно. Нет ничего более горького, чем память минувшего. С какой болью я вспоминаю то, что было великую дюжину дождей назад, когда я жила на этом острове, и у меня было такое же тонкое красивое тело, как у синеглазой Аны, и я так же хотела ребенка, как она! И не было большего желания, радости, счастья, чем произвести его на свет!..
Ана вздохнула:
– Мне кажется, я помнила бы об этом и дюжину великих дюжин дождей.
– Еще через одну великую дюжину дождей я должна буду удалить клетки дальней памяти. Тогда в моей жизни не останется ничего, кроме бесконечного однообразия машинной жизни. Ремонт, смазка, смена частей, заправка горючим… И ничего больше!.. Как счастливы вы, пришельцы, что не умеете еще делать такие искусственные органы, как у нас, становиться вечноживущими.
– Ты была прекрасна? – спросила Ана.
– Все мужчины этого острова мечтали стать отцом моего ребенка и уничтожить ради этого хоть дюжину гнусных харов, – ответила бывшая женщина, заключенная теперь в машине.
– Не убивай этой своей памяти, Тана, – сказала звездная гостья.
– А ты, пришедшая со звезд! Ты прекрасна?
– Я боюсь так сказать о себе. Прекрасно не тело, прекрасно чувство. Это чувство и привело меня к вам.
– Как понять тебя, женщина звезд? Ты рассчитывала найти здесь себе пару? На вашей планете мало мужчин? – наивно спросила Ана.
– Нет, прекрасная Ана! Человек, которого я любила, улетел к другой звезде и должен был вернуться только через половину большой дюжины дождей, если определять время по-вашему.
– Разве ты не могла дождаться его, заменив в крайнем случае какой-нибудь орган протезом? – спросила Тана.
– Разве ты, Тана, став живущей в машине, могла бы встретиться сейчас с таким вот юношей, который только что гнал здесь свирепого хара через водопад? – спросила звездная женщина, имея в виду меня.
Моя Ана была благодарна ей за ее слова.
– Ты убеждаешь меня, гостья звезд, что мне надо скорей убить клетки своей памяти, – с горечью ответила машина.
– О какой памяти, пробужденной у тебя, ты сказала, женщина звезд? – спросила Ана.
– Память предков. Во мне как бы вновь живут те, кто жил до меня и дал мне жизнь. Пусть воспоминания об их жизни и отрывочны, но едва ли они менее связаны, чем воспоминания Таны о том, что прожито ею великую дюжину дождей назад.
– Значит, можно жить вечно, обладая телом, как ты, а не машиной, как Тана?! – воскликнула Ана, окрыленная дерзкой мыслью, послужившей потом причиной великих потрясений на Этане.
– Да, – подтвердила звездная женщина. – Память прошлых поколений живет и может пробудиться в каждом живом существе.
– Скажи, но как живое существо, давая жизнь себе подобным, может передавать им свою память? – в волнении спросила Ана.
– Мы, люди, многому можем поучиться у вас на Этане, но способ пробуждать память предков вы могли бы позаимствовать у нас.
– Женщина звезд! Ты открываешь глаза живым. Зачем нам закон «Жизнь – вечноживущим!», если его можно заменить законом: «Память вечности – живым!»
– Замолчи, безумная! – воскликнула Тана. – Твои слова обрекут всех живых на гибель. Вечноживущие не примут ни одного из них на материк.
– Пусть так! – в исступлении воскликнула Ана. – Лучше не заменять живое сердце металлическим насосом, чем спустя великую дюжину дождей мучить себя воспоминаниями, как это делает Тана.
Конечно, Ана обезумела из-за своей жажды материнства. Темной ночью она пересказала мне все от слова до слова и раскрыла свой страшный замысел. Я окаменел, похолодел, затрясся. Я не боялся грозного хара, но сейчас испугался, как никогда в жизни…
Только великие чувства могут вести на подвиг, на великие свершения. Впоследствии я узнал о словах одного из земных мыслителей, что ничто великое на их планете не совершалось без страсти. Ана была полна страстью и сумела вложить страсть и в меня.
Наш план отличался дерзостью. Чтобы решиться на него, требовалось разрушить у всех живых само представление о сущности, форме и цели жизни. И это сделала Ана. И я, послушный ей, горячо распространял ее учение на острове.
Нас пугали, стыдили, укоряли за то, что мы якобы повторяем призыв звездных пришельцев, но это была неправда!.. Звездные пришельцы не подбивали нас на бунт против вечноживущих. Они только раскрыли Ане глаза, а через нее и нам всем, что не одно жалкое существование среди металлических протезов может быть вечной жизнью. Сменяющиеся поколения, несущие память предков, были истинно вечными, всегда юными, более прекрасными. Однако вечноживущие никогда не согласились бы с нами, не уступили бы своих ледяных гаражей.
Мы увидели это даже в растерянном сопротивлении Таны, которая была ближе к нам, чем большинство протостарцев, живущих многие великие дюжины дождей и не знающих ни горя, ни радости живых. И все же Тана, живущая в машине, не пожелала, не решилась, не смогла быть с нами. Она была с протостарцами…
Ана назвала их живущими мертвецами и подняла нас на войну с ними. Так началось великое Восстание Живых. У Аны был поистине грандиозный, смелый, коварный план, в котором как бы отразились все поколения хитрых и свирепых харов.
Послушные ей, мы завладели летательным аппаратом Таны.
Чтобы Тана не мешала нам, мы временно лишили ее колес».

Глава пятая. Восстание живых

«Эт изменил восставшим. – Протостарцы, разобрав манипуляторами стену, которую мы сложили из огромных глыб, ворвались в центральную насосную станцию планеты через тайно открытый Этом ход.
Мы удерживали за собой «сердце планеты» почти до периода дождей. Теплые дожди должны были окончательно растопить, разрушить, уничтожить ледяные материки с ненавистными гаражами протостарцев.
Не могу понять, как мог предать нас Эт, первый из стареющих пошедший с нами!..
Отважный, он победил когда-то в схватках не одного свирепого хара и имел сына, моего сверстника и друга, мечтательного юношу, созданного, конечно, для жизни не на Этане, а на другой планете, у другой звезды. Он не способен был сам гнать хара, но гордился своим отцом, его силой, мужеством, статной фигурой этанянина, с узким лицом и высоким лбом.
Эт первый поддержал Ану и ее план захвата «сердца планеты». Он восхищался ею, говоря, что природа не знает ничего страшнее гнева матери, защищающей своих детенышей. Она защищала детенышей, еще не появившихся на свет, но в наших условиях это было еще страшнее. И Ана с жестокостью разгневанной матери нацелилась прямо в «сердце планеты».
Эт помог нам завладеть летательным аппаратом протостарицы Таны, лишив ее колес.
Эт полетел с нами к центральной насосной станции, чтобы остановить, по плану Аны, насосы, прервав тем кровообращение планеты, подачу к ледяным материкам охлажденного в полярных областях раствора.
Эт настоял на том, чтобы взять с собой звездных пришельцев. Они не желали остаться на острове, где были отрезаны морем от своей ракеты. Но он не думал о них, ему нужно было их оружие теплового луча.
Революционный порыв, как понял я впоследствии, и внезапность нападения на центральную насосную станцию принесли нам первый успех.
Мы ворвались в главный машинный зал. Широкий проход в нем был рассчитан на свободное маневрирование машин. Он тянулся до самого горизонта, как бы уходя там под свод потолка. По обе его стороны возвышались громады машин, использующих энергию квантовых вихрей. Отсюда холодильный раствор перекачивался по трубопроводам к экваториальным материкам, где отдавал свой холод, и в противоположном направлении к полюсу – к полям охлаждения. Они представляли собой крутые склоны искусственных металлических гор, на которых не держался снег. У поверхности они были пронизаны мириадами отверстий. В них протекал раствор, охлаждаясь полярными ветрами.
В этом методе охлаждения океанов был глубокий смысл. Океаны замораживались без привлечения посторонней энергии (если не считать перекачки раствора). Баланс энергии, получаемый от светила, на планете не менялся. В противном случае (при расходовании на охлаждение, скажем, ядерной или вакуумной энергии) в течение тысячелетий планета настолько нагрелась бы, что вместо охлаждения получился бы перегрев.
С момента нашего вступления в насосную станцию движение холодильного раствора прекратилось, он уже не уносил полярный холод к искусственным тропическим материкам.
Затих исполинский зал. Тишина после ровного гула машин казалась тяжкой, мрачной, мертвой. «Сердце планеты» перестало биться.
Эт торжествовал. Победа оказалась такой легкой!..
Он ходил между рядами безмолвных машин и рисовал нам, толпившимся около него, жуткие картины гибели материков.
До сих пор мы видели ледяные материки только в электронных «окнах обозрения». Безжизненная равнина, ограниченная ровной ледяной набережной. Протостарцы не разводили лесов, они были им не нужны, потому и убавилось за последние великие дюжины дождей содержание кислорода в атмосфере нашей планеты…
Эт потирал трехпалые ладони и, дав волю фантазии, смаковал начинающиеся катаклизмы.
Ровная гладкая поверхность в его мечтах становилась пористой, рыхлой, покрытой дюжинами дюжин луж. Ледяная стена набережной все больше уступала напору волн, изъеденная бесчисленными порами. Огромные куски отваливались от ее массива, белыми пятнами плыли по волнам. А волны прибоя пенными ударами вгрызались все глубже в ледяной монолит, подточенный снизу еще более теплым течением.
Глубокие трещины рассекали оседающий материк. Наступит миг, когда ледяной монолит оторвется ото дна, к которому был приморожен, всплывет, расколется. Никакое землетрясение не смогло бы сравниться с таким искусственным катаклизмом. Всплывая, материки разломятся на несколько частей. Трещины пройдут через подземные залы заводов, через несчетные гаражи. Рухнут их ледяные своды, погребя под обломками великие дюжины машин. И никому никогда не найти, не обнаружить, не узнать живущих в изуродованных механизмах вечной жизни. Из недр планеты уже не будут добываться смазочные и горючие материалы. Развалятся, сломаются, исчезнут аппараты для их получения. Да и некому будет их потреблять!
Начнется период теплых дождей, который, подобно водопаду нашего родного острова, завершит начатое нами дело, окончательно уничтожит материки со всеми живыми мертвецами, поселившимися в машинах вопреки главному закону Природы.
– То, что противоречит Природе, обречено! – повторял Эт слова Аны и рисовал картины гибели ледяных материков.
Ана тоже торжествовала, но была грустной. Она не смаковала, как Эт, гибель протостарцев. Свой план она называла «Великим погребением». Она лишь хоронила фактически давно умерших.
Но мертвецы, жившие в машинах, хотели жить, жить вечно!
Не прошла и половина срока до наступления дождей, как протостарцы опомнились, их мудрость подсказала им образ действий. Они поняли, что безумию жажды материнства нельзя противопоставить только обещание продлить жизнь тем, кто стареет.
Множество великих дюжин многоколесных машин покинули свои гаражи, двинулись, потянулись к полярному кругу, где находилась захваченная нами насосная станция.
Электронная аппаратура, продолжавшая действовать, позволяла нам видеть в «окнах обозрения», как перемещались протостарцы по дорогам и без дорог, неотступно приближаясь к нам.
Ни у них, ни у нас не было оружия, давно забытого вместе с последними войнами, в глубокой древности полыхавшими на планете.
Эт послал наступающим противникам электромагнитный сигнал, предупреждая, чтобы они не пытались приблизиться, ибо в нашем распоряжении тепловые лучи звездных пришельцев.
Он лгал.
Когда я сам, обеспокоенный предстоящим боем, заговорил с пришельцем, чтобы он помог нам, тот ответил в присущей ему манере:
– Нет у меня лазерного пистолета, радость моя. Командиру отдал, чтобы не ввязаться случайно в ваши дела. Вот так.
Эт солгал. Протостарцы не знали об этом, но они не остановились. У них не было выхода. Их ждала гибель или под тепловым лучом пришельцев, или под теплыми лучами собственного светила, которое растапливает их материки и превращает их в былые океаны.
И живущие в машинах наступали. Их решимость была страшна.
Тогда-то Эт и струсил. Страх, расслабляющий, горький, позорный страх, который на острове навсегда лишил бы права отцовства, сломил Эта. Даже странно, что тот же Эт побеждал когда-то харов!..
Я застал его лежащим на полу в машинном зале. Худой, как и все мы, этаняне, он казался особенно длинным. В жуткой тишине умерших машин слышалось его хриплое, свистящее, неровное дыхание. Под его продолговатый, лишенный растительности череп кто-то подложил моток провода.
Ана, присев на корточки, старалась облегчить ему острую боль в сердце. Она вспоминала все забытые средства далеких времен, когда на нашей планете еще лечили, а не заменяли больные органы.
Открыв глаза, Эт посмотрел на нас, словно затравленный зверь. Потом слабым голосом сказал, что кто-то, как гнусный хар, когтями схватил его за сердце. И стал корчиться от боли.
Говорят, так умирали… Но Эт очнулся.
Обычно это бывало первым сигналом стареющим. Перенеся подобный приступ, они обращались с мольбой к протостарцам, и те брали их к себе на материк. Там они заменяли им сердца на искусственные, превращая живых в живущих вечно. О чем думал он, когда его узкий лоб покрылся испариной? Понял, что смерть близка, и захотел жить – бездумно, страстно, безмерно…
Помочь ему могли только протостарцы. И он решил купить эту помощь ценой предательства. Он забыл все высокие слова о непреложности законов Природы, о праве на существование грядущих поколений, он предал Ану, защитницу всех матерей, предал нас и даже своего сына вместе со всеми нерожденными детьми планеты…

Многоколесные машины протостарцев ворвались в насосную станцию через открытый Этом ход.
Ах, если бы пришелец применил свой тепловой луч!
С лязгом, грохотом, дребезжанием мчались машины по двору станции, настигая живых.
Манипуляторы наносили смертельные удары.
Сколько детей получат теперь право родиться на острове взамен погибших!..
Пришельцы в ужасе наблюдали сцену истребления, укрывшись в машинном зале вместе с группой Аны.
Одна из многоколесных машин гналась за Этом, а он, визжа от ужаса, подпрыгивая на длинных ногах, скакал по плитам двора и молил о пощаде, убеждал, кричал, что это он, он впустил сюда машины вечноживущих.
Машина затормозила, а Эт упал перед ее колесами. Ни одно из них не наехало на него. Но он лежал без движения. Еще один сердечный удар настиг его раньше, чем он заработал себе искусственное сердце.
А потом произошло самое страшное, что переворачивает во мне сознание, всю мою память, останавливает дыхание, лишает меня желания жить!..
Рухнули двери машинного зала. Многоколесные машины ворвались в проезд.
Ана пала одной из первых. Казалось, что колесо машины только чуть задело ее, но… этого было достаточно моему синеглазому цветку, чтобы стебелек его сломался…
Я держал на руках ее разбитую голову, которой она ударилась о постамент проклятой машины, качавшей холодильный раствор в ненавистные ледяные материки.
Что мне было до мира, если со мной уже не было моей Аны! Ей не привелось стать матерью нашего ребенка. Ей не привелось утвердить бессмертие в поколениях живых.
Ненависть ослепляет даже мудрых. Протостарцы, словно в них проснулись давно убитые клетки памяти воинов, ринулись на одного из звездных пришельцев, видя в нем виновника смуты.
Этот звездный пришелец бежал к моей Ане, как будто мог чем-нибудь помочь ей.
Не знаю, откуда взялся второй пришелец. Уже впоследствии я услышал, что именно так в эпоху войн бросались под боевые машины врагов его далекие предки. Может быть, должен был взорваться его костюм с баллонами газа?
Почему не сделал я так же, чтобы спасти мою Ану? Колеса смяли пришельца, но взрыва не последовало. Машина все-таки остановилась.
Должно быть, все поняли, что свершилось межзвездное преступление?
Все протостарцы и уцелевшие живые, за исключением меня, уже находившегося рядом, поспешили к повергнутому пришельцу.
И тут выяснилось, что погибший пришелец сжимал в руке лазерный пистолет. Через прозрачную часть шлема виднелись судорожно сведенные заросшие полоски над его закрывшимися органами зрения.
Нужно было обладать мудростью вечноживущего, чтобы сразу понять, почему пришелец не применил оружия. Я это понял далеко не сразу. Он не поднял его на обитателей чужой планеты, а те… уничтожили его.
Своим поступком звездный житель отстоял жизнь всем нам, уцелевшим, в том числе и звездной женщине, стоявшей теперь на коленях перед телом своего товарища. Никто из нас не воспринимал низкого регистра издаваемых ею звуков, но, вероятно, это было проявлением боли, жалости, горя, такого же, как у меня…
И тогда приблизилась Тана – протостарцы помогли ей обрести колеса.
– Почему ты в таком горе, звездная гостья? – спросила она. – Ведь ты говорила, что любишь того, кто улетел к совсем другой звезде?
Звездных пришельцев трудно было понять. Оказывается, можно было испытывать такое же горе при виде погибшего, даже не любя его.
Об этом сказала звездная женщина и добавила:
– Я любила не его, но он…
Странно… Невозможно разобраться в отношениях существ другой планеты.
У Таны была мудрость долгоживущих, и она засвидетельствовала протостарцам, что звездные пришельцы не имеют никакого отношения к Восстанию Живых.
Протостарцы были мудры… и гуманны. Они защищали свое право жить вечно, но они не отказывали в этом праве и другим.
Гибель пришельца потрясла застарелые умы, на протяжении великих дюжин дождей занятых только заботой о себе.
Мы, уцелевшие, были прощены. Нам было позволено вернуться на остров. Многие пары смогут теперь иметь детей.
Но все это было не для меня. Не было больше моего синеглазого цветка, моей Аны, рожденной стать во главе матерей, но так и не ставшей матерью…
Я заморозил Ану с помощью холодильного раствора, уже пущенного по артериям планеты. Долго стоял я у ее ледяной могилы, рассматривая в ней смутные контуры бесконечно дорогого мне существа.
Я хотел бы лежать с ней рядом во льду. И я уже решился на это, когда встретил звездную женщину.
Она тоже сделала для своего товарища ледяную могилу в виде хрустального куба, в котором его можно было рассмотреть уже без космического костюма, так уродовавшего его. Я был поражен! Неужели Природа в развитии высших своих представителей приходит к сходным формам? Пришельца, скрытого в ледяной глыбе, можно было принять за этанянина!.. Неужели в этом глубокий смысл целесообразности?
Мысленно я увидел себя в такой же глыбе… и невольно подумал о звездном костюме пришельца. Если он так схож со мной, не могу ли я надеть его костюм?
Новая мысль ожгла меня.
Я обратился к звездной женщине жестами, а когда она включила свою переговорную аппаратуру, робко попросил у нее разрешения надеть на себя костюм погибшего.
Она пристально посмотрела мне в глаза и спросила:
– Зачем тебе это, смелый Ан? – Она всегда называла меня так, помня встречу у водопада.
– Смогу ли я дышать, жить, существовать с помощью ваших аппаратов? Можно ли их отрегулировать на состав нашей атмосферы?
Звездная женщина снова посмотрела на меня, теперь уже, видимо, о многом догадываясь.
Но я не признавался ей в своем заветном желании. Я слишком хорошо помнил слова погибшего пришельца, что они не должны «ввязываться в наши дела». И он не ввязался в них, даже погибая…
Женщина звезд не знала настроений среди уцелевших живых. Эт, сам погибнув, оставил после себя гнусную отраву. Он успел нашептать всем, будто у звездной женщины вовсе нет памяти предков, и никто не может проверить это, и мы своим Восстанием Живых затеяли безнадежное, обреченное, бессмысленное дело, потому что никогда предки не будут жить в своих потомках.
Теперь, чтобы разжечь вновь Восстание Живых, надо доказать существование памяти предков, доказать на самих живых… Для этого нужно было побывать на Земле, изучить там способ пробуждения памяти и применить его у себя.
Но женщина звезд не должна была этого знать, иначе моя мечта не осуществилась бы.
Я смог надеть на себя костюм пришельца. Женщина звезд так отрегулировала дыхательные аппараты, что я чувствовал себя нормально, хотя и был изолирован от нашей атмосферы.
– Ты рассчитываешь, что мы прилетим к вам еще раз? – спросила она, когда я, скрытый костюмом, с помощью электромагнитного устройства один мог слышать ее слова.
– Разве ты не хочешь вернуться на свою планету? – уклончиво ответил я, но в моем ответе была заключена и моя заветная просьба.
Женщина звезд поняла меня. Я хотел вернуться, я не мог не хотеть! Но пока я связывал свои поступки лишь с ее желанием.
Мы, уцелевшие живые, должны были отправиться на летательном аппарате Таны на свой остров. На этом же аппарате предстояло доставить и звездную женщину к ее ракете.
Срок ее пребывания на нашей планете истекал. Главный пришелец, с помощью электромагнитных колебаний держа связь со звездной женщиной, торопил ее с возвращением.
Поэтому Тана решила, что сначала доставит звездную гостью к ракете, а уже потом нас – на остров.
Нам еще в состоянии живых предстояло побывать на ледяном материке, увидеть, ощутить его. Прежде это не допускалось.
Тяжелое, гнетущее, жуткое впечатление произвел на меня материк живущих мертвецов. Им не нужны были леса, травы, воздух… И поэтому первым среди мертвых, живущих в машинах, был сам материк. В нем, конечно, не успели произойти те изменения, которые смаковал Эт, однако гладкая прежде стена набережной стала волнистой, уже изъеденная теплыми волнами. Поверхность материка там и тут была в провалах. Очевидно, своды подледных пустот успели рухнуть.
И, подобно единственному на всей мертвой равнине дереву, будто накренившемуся от ветра, возвышалась, грозя упасть, инопланетная ракета, под которой осел ледяной грунт.
Как разительно отличался этот пейзаж от нашего буйно цветущего острова, каким бессмысленным казалось мне вечное существование среди этой мертвой, искусственной природы, в холодных гаражах, внутри громыхающих машин!..
Главный пришелец ждал свою спутницу. При нем неотлучно находился один из старейших протостарцев, впервые встретившийся ему здесь.
Никто из нас не слышал голосов пришельцев, когда они обменивались первыми словами. Но мы понимали, догадывались, знали, о чем они говорят, о ком горюют.
И тогда женщина звезд указала на меня.
Главный пришелец заинтересовался. Он воспользовался переводной аппаратурой и спросил меня:
– Разве ты хочешь лететь к другой звезде на нашем корабле?
– Женщина звезд угадала, узнала, поняла мое желание, – ответил я.
– Что ведет тебя?
Протостарцы слышали и понимали наш разговор. Я не должен был лгать, но в то же время я не должен был выдать затаенной своей мечты.
– Я потерял ту, которую любил, а вместе с ней и желание жить вечно. Пусть вместо меня на острове родится, растет, существует новый житель.
Очевидно, мало суровой мудрости вечноживущих, чтобы оценить мою любовь к Ане, угадать в ней не только любовную тоску, но и верность ее идее бессмертия в поколениях живых.
Протостарцы не выразили никакого протеста.
– Мы не можем тебе гарантировать возвращение, – сказал главный пришелец.
Я был согласен, рад, готов на все!
Потом они говорили между собой на непостижимо низком регистре звуков, недоступных нам.
Впоследствии я узнал, что они пришли к выводу, что, беря меня с собой в полет, не вмешиваются в дела нашей планеты, поскольку мне и здесь ничего не грозило. Они видели в моем путешествии на Землю символ дружбы двух цивилизаций. И они брали меня с собой на освободившееся место.
Но я в глубине сознания рассчитывал, надеялся, был убежден, что рейс землян неизбежно повторится.
Я простился с обитателями своей планеты – и с живыми, и с живущими в машинах. Из ракеты все они казались маленькими и жалкими.
С того самого момента, когда, войдя в ракету, пришельцы освободились от своих костюмов и стали отдаленно походить на этанян, я надел их костюм, чтобы уже не снимать его больше… Никогда? Кто знает!.. Нет!.. Я верил, что без скафандра еще ступлю на остров Юных, чтобы позвать, поднять, вести их за собой.
Я смотрел сквозь прозрачную часть шлема на унылую равнину ледяного материка. Я словно находился на вершине одинокого дерева. И вот оно качнулось, как от налетевшего урагана, и, вырванное с корнем, взлетело вверх.
Как будто могучий хар вцепился в меня, чтобы удержать на Этане. Но сила, превосходившая все, что можно было себе представить, разорвала оковы харов, и я почувствовал необычайную легкость во всем теле и без усилия, словно во сне, взмыл над пультом.
Внизу виднелось ромбическое море, с берега которого мы взлетели.
Прощай, Этана! Я называю тебя именем, которое дали тебе пришельцы. Я еще вернусь, чтобы доказать живым, что они могут носить в себе память прежних поколений, чтобы доказать неизбежность победы живого в грядущем».

Книга третья
Даль

Мечта – это не то, что уже существует, но и не то, чего не может быть. Это, как на земле, – дороги нет, а пройдут люди, проложат дорогу.
Лу Синь (Чжоу Шу-жень), демократ, классик китайской литературы (1881–1936)

Часть первая
Барьер поколений

…человечество… доведет до совершенства лучшие и благороднейшие качества человека. Счастливы, трижды счастливы люди, которым суждено это обновление!
П. Лафарг

Глава первая. Бездны космоса

Весь обратный рейс «Жизни» ее экипаж с тревогой ждал последней встречи с танкером-заправщиком, несущим горючее для торможения. На подходе к солнечной системе его сигналов уловить не удалось.
Арсений по тревоге вызвал в радиорубку командира Тучу, а тот пригласил в кают-компанию весь экипаж.
– Надо искать суперлокаторами, – сказал Арсений. Ратов.
– Что искать? Почему искать? – взорвался Каспарян. – Я говорил! Три минуты опоздания оборачиваются такими расстояниями, что ни о каких радиолокаторах и речи быть не может. Иголка в стоге вселенной.
– Я все же полагаю, что, поскольку предыдущие встречи с кораблями-заправщиками состоялись, ошибка, вызванная опозданием вылета звездолета, компенсирована, – обстоятельно выразил мнение Карл Шварц.
– Какой там компенсирована! – замахал руками Каспарян. – Заправщиков около Релы догнали, да не в тех точках, которые предусмотрены графиком рейса. Все кувырком! Три минуты – это пятьдесят миллионов километров, дорогой профессор.
– Все же я хотел бы выслушать нашего астронома. Его математические способности всем известны.
– Я обменял бы миллионы его вычислений на сто восемьдесят секунд его опоздания…
– Не надо было меня ждать на острове, – сурово заметил Ратов.
– Ну вот! – совсем рассердился Каспарян. – С танкером, но без тебя? Так, скажешь?
– Каков же выход? – поинтересовался профессор Шварц.
– Очень простой, – вмешался биолог Кузнецов. – Оставшееся топливо предназначить для «машины пищи».
– Вечный рейс повторить? – мрачно осведомился Арсений.
– Рейс имени Эоэллы, – вставил Каспарян.
– Скорее Эоэмма, – парировал Кузнецов. – А вечного на свете нет ничего! Но рейс должен быть возможно более долгим. Такова жизнь.
– Лады, такова «жизнь», – имея в виду звездолет, отозвался Туча. – Как бы то ни было, но график, а следовательно, и рейс сорваны.
– Значит, сорвалось, – вздохнул Кузнецов. – Но жить будем! Жить надо!
Туча коротко скомандовал:
– Лады! Жить будем! Лейе – выключить нейтринные двигатели, прекратить торможение. Топливо беречь! Ратову – бессменно дежурить в радиорубке у суперлокаторов. Двигатели снова включим не раньше, чем обнаружим заправщик, хоть в миллионе километров.
– Если бы в миллионе! – вздохнул Каспарян. Он шел рядом с Арсением, когда все расходились. – Вечная у тебя фамилия, Ратов, – усмехнулся он.
– Почему вечная? – удивился Арсений.
– Как Ратов летит – Вечный рейс.
– Шутник ты, Каспарян, – покачал головой Ратов. – Не надо было меня ждать на острове.
– Вот это шутка! Очень злая шутка! – рассердился Каспарян.
– Теперь на шутки большая нагрузка, – догнал друзей Толя Кузнецов. – Пойду разрабатывать рацион на ближайшую «звездную пятилетку». Принимаю заказы: соус морнэ с сыром, котлеты софи из телятины, баранина по-бордосски, каплун с грибами в сметане. Нейтринного инженера ради такого меню поставим поваром к «машине пищи».
– Гарантирую превосходную французскую кухню! – пообещал чернявый инженер Лейе и шутливо закрутил колечком ус.
– Шесть человек – это есть уже целый мир, – глубокомысленно изрек Карл Шварц.
Толя Кузнецов всегда объяснял удивительную уравновешенность немецкого профессора его тройным подбородком.
– Предлагаю считать «Жизнь» планетой… Правда, без «солнца», – возвестил Кузнецов.
– «Солнце» будет, – заверил Арсений и добавил: – Ненадолго.

Когда спустя полтора года по земному времени другой звездолет – «Жизнь-2» возвращался к солнечной системе, никто на корабле не знал о судьбе первых звездолетчиков…
– Тревога! Тревога! Тревога!..
Звездонавты выскакивали в коридоры, вваливались в кабины лифтов и поднимались в центральную рубку управления. Она располагалась на оси головной части «Жизни-2», напоминавшей исполинский барабан из труб, параллельных его оси вращения.
Появился в рубке и этанянин Ан. Он страдал от искусственной гравитации, вызванной теперь режимом торможения.
Из глубины огромных глазниц Ан всматривался в лица людей. Все они встревоженно уставились на экран локатора.
– Движение неизвестного тела точно совпадает с нашей трассой. Мы его нагоняем, – доложила Вилена Виеву и, подумав, добавила: – Если отклониться – уйдем в сторону от солнечной системы и курс не выправить.
– Что за чертовщина! – воскликнул геолог Михаленко. По мере приближения к Земле он совсем оправился от своей «космической ностальгии», стал по-прежнему энергичным, решительным. – С последним танкером-заправщиком мы уже повстречались. Больше ждать некого. Поэтому если попалось опасное препятствие на пути, то его надо уничтожить лазерным лучом, и дело в шляпе!
– Уничтожить? – полуобернулся к нему Виев и перевел взгляд на экран. – Попрошу вас, профессор, – обратился он к Анисимову. – Что-то вид космического странника мне кажется слишком «организованным». Проведите-ка на электронно-вычислительной машине анализ его размеров.
– Что ж тут удивительного! – ответил Михаленко. – Планеты сферичны, хоть и естественного происхождения.
– Планеты, а не такие крупинки размером с наш звездолет, – возразил Виев. – Прежде чем решиться на уничтожение чего-нибудь в космосе, надо быть уверенным, что имеешь дело не с чужепланетным кораблем.
– Какая чепуха! – воскликнул Михаленко и добавил пренебрежительно: – Это напоминает сказку о древних космических пришельцах на Земле!
– Извините, – задетый его тоном, вступился за любимую идею доктор Матсумура – ярый защитник того, что Землю в прошлом посещали звездные пришельцы. – Не выглядит ли такой сказкой наш новый друг, которого мы доставим с Этаны на Землю? Извините.
Михаленко посмотрел на этанянина и смутился, замолчал.
Виев изучал изображение на экране.
– Тело имеет не сферическую, а правильную удлиненную форму, – уточнил он. – Состоит как бы из двух связанных одно с другим тел, как и подобает звездолету.
– Топологический анализ даст на это исчерпывающий ответ, – заверил профессор Анисимов, забирая у Вилены все необходимые данные и фотографии загадочного препятствия на пути «Жизни-2».
– Что предполагает, подразумевает, имеет в виду астроном? – поинтересовался этанянин Ан.
Во время пути «Жизни-2» для гостя землян удалось сделать приспособление, трансформирующее произносимые им ультразвуки в речь нормального для людей диапазона. Этанянина теперь слышали все и понимали благодаря его старанию овладеть «земным языком», как он называл русский. Трансформирующее устройство помогало и ему слушать своих спутников по звездолету.
Профессор Анисимов, опускаясь вместе с Аном в лифте, объяснял ему:
– У нас еще в двадцатом веке, внимательный Ан, ученые научились определять с помощью математического анализа, являются ли изучаемые геометрические формы природного или искусственного происхождения.
Ан кивнул в знак понимания, как это делали люди.
Анисимов ушел вперед, а Ан, цепляясь за сделанные специально для него перила, плелся сзади, заботливо поддерживаемый доктором Матсумурой.
– Доктор, – обратился к нему Ан, – командир боится повредить чужой звездолет, астроном будет вычислять, не искусственны ли формы встречного тела. Разве есть подозрение, предположение, уверенность, что космос так населен, что мы можем в нем встретить разумных?
– Когда мы будем на Земле, – пообещал Матсумура, – я покажу тебе множество следов, которые оставлены когда-то разумными с других миров, посетившими Землю.
– Я ощущаю в тебе заинтересованность, уверенность, увлеченность, добрый доктор.
– Я верил в посещение Земли чужепланетными пришельцами, потому и полетел к вам на Этану, в расчете, что вы летали к нам.
– Увы, увлеченный доктор, с Этаны никто никуда не улетал. Слишком обращена сама в себя, углублена, отрешена от всего внешнего наша цивилизация вечноживущих…

По вызову Виева все собрались в кают-компании слушать Анисимова.
– Топологический анализ установил, – с особой торжественностью произнес профессор, – что форма замеченного на нашем пути тела может быть только искусственной!
– Извините, – перебил Матсумура. – Значит, это корабль внеземной цивилизации!
– Предвидя такое предположение, – продолжал Анисимов, – я позволил себе проанализировать с помощью электронного математика курс неведомого корабля и его намерения. Корабль летит к солнечной системе в таком же режиме, как и «Жизнь-2». Более того, он летит к Земле. Наши трассы абсолютно совпадают.
– Странно! – вставил Михаленко.
– Это не только странно, но и многозначительно, – сделал вывод Виев.
– И еще… позвольте мне закончить, командир. Нас не могли не заметить.
– То есть… хотите сказать, что они ищут встречи с нами? – нахмурился Виев.
– Это же такая радость! У меня даже дух захватило! – не выдержала Вилена.
– Извините, что перебиваю, – вмешался японец. – Необходимо установить контакт с кораблем, если он ищет нас.
– Остерегитесь! – крикнул Михаленко. – Может, это космические пираты!
– Высший разум гуманен! – воскликнул Матсумура.
– Ну, гуманен не гуманен, а я вовсе не хочу попасть в клетку зоопарка на какой-нибудь Планетостервии!
– Ах, Игорь, что ты говоришь такое! – возмутилась Вилена. – Для чего же мы тогда летели? И ты с нами… Побывать на одной населенной планете и встретить в пути представителей другой – это же небывалое счастье!
– Женщина звезд права, – вставил этанянин Ан. – Трудно представить, вообразить, предсказать большую удачу!
– Остерегитесь! Предостерегаю! – снова запротестовал Михаленко. – Пусть не пираты, пусть не Планетостервия… Но кто может поручиться, что они не с планеты, где все состоит из антивещества? Ласковые объятия с такими «братцами по разуму» привели бы к аннигиляции и взрыву.
– Спасибо тебе, внимательный Ан, спасибо Игорю за предупреждение, – неторопливо сказал Виев. – Попробуем установить с «Летучим голландцем» радиоконтакт. Аннигиляцией это, во всяком случае, не грозит. – И он чуть насмешливо посмотрел на Михаленко.
Звездолетчики уходили из рубки управления по своим местам до предела возбужденные. Близость чужепланетного корабля ощущалась каждым, и каждый из них представлял себе грядущую встречу по-своему.
И вдруг Михаленко, идя рядом с Виленой, шепнул ей:
– А вдруг это «Жизнь» с Реллы летит, заблудилась в космосе? А?
Вилена обернулась к нему и обожгла его взглядом. Геолог даже не подозревал, какую бурю вызвал он в ее сердце.
Через некоторое время сигнал общего сбора снова прозвучал на звездолете. И опять порывисто открывались двери, слышались поспешные шаги, мчались вверх лифты…
Виев вошел в кабину управления последним.
– Радиограмма получена, – доложила Вилена командиру.
– Профессор, – обернулся Виев к Анисимову, – прошу тотчас же попытаться расшифровать с помощью киберлингвистики…
– Расшифровывать нужды нет, – упавшим голосом произнесла Вилена.
– Не понимаю, – нахмурился Виев.
– Я читаю: «Звездолету „Жизнь-2“ предлагается взять у меня дополнительное горючее. Корабль не оставлять на околоземной орбите, а приземлиться на Полярном космодроме с помощью устройств, которые вас встретят. Звездолет предназначен для музея».
Виев тяжело опустился на стул.
Ан вопрошающе заглядывал в лицо каждому. Он ничего не понимал. Овладевшие людьми чувства были загадочны…
– Все-таки это Земля приветствует нас! – облегченно вздохнул Михаленко. – В этом самое главное!.. Фу!.. Полегчало!
– Для музея! – с горечью повторил Виев.
– Извините, командир, – сказал Матсумура. – Трудно представить, какой теперь стала наша Земля. Но музеи всегда останутся сокровищницами истории.
– Да, – тяжело вздохнул Виев. – Мы принадлежим истории. В этом вся суть…
– Мы будем делать историю! – вставил Анисимов. – Уверяю вас, командир! Нашей информации ждут.
Вилена молчала, лицо ее застыло, окаменело… как у легендарной морячки из старой песни.
И вдруг в рубке управления зазвучал четкий, совсем незнакомый человеческий голос:
– Звездолету «Жизнь-2» предлагается взять у меня дополнительное горючее. Корабль не оставлять на околоземной орбите, а приземлиться на Полярном космодроме с помощью устройств, которые вас встретят. Звездолет предназначен для музея.
– Это он так твердил здесь все годы? – спросил Михаленко.
– Надо думать, сигнал Вилены с нашего звездолета включил передатчик «Летучего голландца», – поучительно заметил профессор Анисимов.
– Но почему же для музея? Почему мы? – Вилена смотрела на экран широко открытыми глазами, и создавалось впечатление, что она обращается как бы ко всей вселенной. – К тому же мы еще не можем установить прямой связи с Землей!..
– Наш звездолет представляет несомненный интерес для истории техники, – пробормотал смутившийся почему-то профессор Анисимов, – поймите это.
– А как вы не понимаете? – возмутилась Вилена. – Почему наш, а не «Жизнь», которая улетела раньше нас и должна давно уже вернуться? Почему? Значит, ее нет! Они погибли!.. А мой Арсений?!
– Ну знаете ли, – развел руками Анисимов. – Я не счел бы возможным делать преждевременные выводы.
– Какие же преждевременные? – взволнованно продолжала Вилена. – Вывод ясен. Старая конструкция нужна для музея. Звездолетов было два. Если просят приземлиться второй, значит, первый не вернулся.

Да, звездолет «Жизнь» к назначенному сроку на Землю не вернулся и вернуться уже не мог. Без горючего для торможения он неодолимо двигался по прежней трассе, пересекая солнечную систему.
Солнце сначала из яркой звездочки превратилось в ослепительный кружок, потом стало косматым диском. Оно и радовало Арсения Ратова и его друзей, оно же и нагоняло на них тоску по Земле…
Установить радиосвязь с Землей оказалось непросто. Там никто не ожидал позывных звездолета раньше чем через полгода. Сигналы его наконец были случайно приняты любителями-коротковолновиками. Первое их сообщение расценили было как неумную шутку. Потом на Земле всполошились.
Звездолет приближался с огромной скоростью. Помочь ему было совершенно нечем. На Земле не имелось ни одного космического корабля, который в состоянии разогнаться до скорости звездолета. Подсчитали, нельзя ли послать вслед ему топливный корабль, но расчет оказался неутешительным – он мог догнать «Жизнь» через двадцать семь лет. И все-таки стали срочно готовить такой корабль. Однако горючее, которым бы тот снабдил звездолет, едва хватило бы на его торможение. А ведь предстояло еще разогнаться для возвращения к солнечной системе, а потом затормозить на подступах к ней.
Глубокий старик Вольдемар Павлович Архис дожил до этих тревожных дней. Он поднялся с постели, чтобы самому все рассчитать, и… так и умер за письменным столом от кровоизлияния в мозг.
И все же система спасательных рейсов кораблей разрабатывалась. Однако вернуть звездолет можно было не раньше чем через сорок лет по общему теперь для Земли и «Жизни» времени.
И вот тогда-то Арсений впервые и услышал, что вне солнечной системы находится звездолет «Земля». Он еще не вернулся с Геи, но только он один мог бы догнать «Жизнь», поскольку не зависит от заправки горючим.
– То есть как это не зависит от заправки горючим? – переспросил Арсений.
Ответ на свой вопрос он получил лишь через несколько часов – так далеко от Земли летел звездолет.
И еще спросил Арсений, что за Гея? что за звездолет? кто на нем летит?
Ответы поражали Арсения один за другим, казались невероятными – и о мини-мире планеты, годной для переселения на нее части человечества, и о звездолете, который получает энергию прямо из космоса.
– То есть как это из космоса? – вне себя от изумления спрашивал Арсений, хотя никто на Земле не мог его сразу услышать. Но кто-то там угадывал его вопросы и слал ответ на них раньше, чем они долетали до Земли.
– Вакуум материален. Он лишь форма состояния вещества, которое способно отдать свою энергию связи. Это открытие было сделано около полувека назад великим физиком Земли Виленой Ланской-Ратовой.
– Что такое? – хватался за голову Арсений. – Галлюцинации? Какой же физик Вилена? Она музыкант!
И Арсений с разрешения Тучи попросил Землю устроить ему видеосвидание с Виленой, когда звездолет войдет в солнечную систему.
В ожидании ответа Арсений был сам не свой. Он вспоминал последнее видеосвидание с Виленой… Кого теперь он увидит? Прославленную ученую женщину, очень знаменитую и очень старую, успевшую забыть и музыку и его, Арсения… Как же она выглядит? И как бы она встретила его, если бы «Жизнь» вернулась?
И тут новое известие ошеломило Арсения. Оказывается, командиром звездолета «Земля» был его отец!..
– Ну, брат! Уж если твой отец вернулся из Вечного рейса, то и мы вернемся! – сделал неожиданный вывод Кузнецов.
И снова радиограмма – ответ на просьбу Арсения:
– К сожалению, устроить видеосвидание с Виленой Ланской невозможно…
– Почему? Почему невозможно? – не удержался Ратов.
– …потому что Вилена Ланская-Ратова, – продолжал звучать размеренный голос с Земли, – в качестве астронавигатора улетела в звездный рейс на корабле «Жизнь-2».
– Ничего не понимаю! – воскликнул Ратов. – Как же я не позвал ее с нами?
– Тогда бы к нам не послали сейчас на помощь звездолет на вакуумной энергии, – огорошил Арсения Каспарян.

«Жизнь» продолжала свой беспомощный полет, подобно заблудившейся комете. Стало видно Землю.
На эту разгоравшуюся звездочку смотрели с болью…
Состоялся сеанс видеосвязи. С экрана говорили люди, которых никто не знал – они родились уже после того, как «Жизнь» покинула Землю…
Звездолетчики попросили показать им земные пейзажи.
И, пролетая в миллионах километров от своей планеты, они видели ее изменившиеся ландшафты, угадывали грандиозные преобразования, которые произошли уже без них. Тогда же узнал Арсений все и о Вилене…
Потом земная звездочка стала тускнеть… видеоизображения ухудшались и… вскоре прекратились совсем. Радиограммы еще некоторое время принимались, но со все большим опозданием.
«Жизнь» покидала солнечную систему. Как ни старались звездолетчики держать себя в руках, на корабле воцарилось уныние.
Желанная Земля осталась далеко позади. И желанная «Земля» не вернулась еще с Геи, чтобы идти на выручку звездному собрату. И еще неизвестно, сможет ли прийти…

Глава вторая. Сюрпризы времени

После встречи с «Летучим голландцем» Вилена изменилась. Горькие складки залегли у нее между бровей, печальными стали зеленые глаза.
Матсумура подсел к ней в кают-компании и стремился вызвать на откровенный разговор. Он считал, что хуже всего ей оставаться наедине с собой, со своими терзаниями, тревогами.
– Извините, Вилена, – заговорил он. – Только потому, что я выражаю общую любовь к вам всех, кто летит с вами, я решаюсь попросить вас открыться мне в том, что терзает вас.
– Ах, доктор, доктор! – грустно ответила она. – Вы очень мягкий, очень добрый человек. Мне просто жутко подумать, куда я возвращаюсь… Там, может, уже никого не осталось из родных… Проклятый парадокс времени! Это было, конечно, несправедливо, но у меня, единственной из вас, было особое положение – я ждала, желала увидеть своего Арсения. Я любила, и космос расплачивается со мной… Жестоко расплачивается…
– Простите, Вилена. Вы никак не можете быть на Земле одинокой. Разве все мы, ваши товарищи по полету, не будем с вами?
– Ах, доктор, доктор! – только и могла произнести Вилена. Потом добавила: – Проклятый парадокс времени!..
И тут перед ней внезапно вырос Игорь Михаленко:
– Парадокс времени?.. Да чепуха это теоретическая! Я знаю, вы великий физик и будете презирать меня, но сейчас вы для меня прежде всего женщина… ну, переживающая несчастье… хотя, может быть, и рано еще переживать… А может, ничего и не случилось…
– Милый Игорь! Мне совсем не нужны слова утешения.
Вилена вспомнила, что перед самым отлетом Костя Званцев уверял ее, что «Жизнь» с ее Арсением повернула будто бы назад, хотя по физическим законам это было невозможно.
А Михаленко, словно прочтя ее мысли, заговорил:
– Вы лучше моего знаете теорию относительности и то, что ее не уставали опровергать тысячи раз. Без конца повторяли опыт Майкельсона…
– Милый мальчик, – вздохнула Вилена. – Моя бабушка тоже меня уверяла, что никакого парадокса времени нет.
– Так вы еще увидите свою бабушку! И при встрече с ней сами подумаете: как же я могла верить в эту чертову относительность? А вдруг разгонялся в космическую бездну не звездолет, а земной шар со всем его населением? Разве не все равно, что считать движущимся, что неподвижным?! И выходит, что стариками за время полета должны стать звездолетчики! А люди на Земле и глазом моргнуть не успели…
Вилена ничего не возразила. Она слишком хорошо знала, как еще в двадцатом веке Герберт Дингль таким способом пытался опровергнуть теорию относительности Эйнштейна. Но он не учитывал, что в гравитационных полях вселенной можно разогнать до субсветовой скорости звездолет, а не земной шар. Их нельзя поменять местами.
Вилена промолчала. Бестолково посматривала она на Игоря и думала об одном: «Арсения нет на Земле…»
Узнал об этом первым Виев, едва ему удалось наконец установить связь с Землей. Однако он не счел возможным сообщить своим спутникам о трагедии «Жизни», улетавшей в Вечный рейс. Звездолетчики и так были подавлены встречей с «Летучим голландцем» и лишь храбрились. Виев знал, что все они привыкли брать пример с Вилены. У Вилены же были особые основания тяжело перенести известие…
И Виев решился разыграть из себя деспотического командира. Он объявил, что связь с Землей будет проходить только через него. Он ни о чем запрашивать Землю не будет, даже о том, который теперь год (верен ли парадокс времени!). Вилене поручалось рассчитать, когда был послан по кометной орбите «Летучий голландец».
Вилена сделала необходимые расчеты и немного успокоилась. Дополнительный звездолет-заправщик должны были заслать еще до истечения срока возвращения «Жизни». Ей хотелось верить, что Арсений ждет ее… и она верила…
Расчет Вилены был бы верен, если бы не открытая ею вакуумная энергия, которая позволила значительно позже, чем она рассчитала, забросить «Летучего голландца» на трассу «Жизни-2», затормозить его и снова разогнать до скорости, с какой будет возвращаться в этом месте звездолет с Этаны.
И запустили с Земли в космос «Летучего голландца» уже после того, как стало ясным, что звездолет «Жизнь» вернуться не может.
Вилена не знала этого. И это незнание помогло ей овладеть собой.
Для звездолета же спокойствие Вилены было необходимо. Ведь она заменила пилота Кротова, от нее зависел благополучный исход экспедиции.
Вера и самообладание вернулись к ней, она почувствовала в себе прилив новых сил и самозабвенно рассчитывала курс «Жизни-2», задавала программы электронно-вычислительным машинам и всевозможным автоматам. В сложном маневре посадки нужно было умело воспользоваться помощью посланных с Земли тормозных ракет, а уже в самой атмосфере – на последнем этапе посадки – каких-то новых, – незнакомых звездолетчикам летающих кранов…
Сотни циферблатов, рассказывающих о работе разнообразных приборов, запрыгали в затуманившихся глазах Вилены, когда она увидела внизу клубящееся море земных облаков и в их проемах темную родную Землю!..
Впервые привелось астронавигатору и пилоту «Жизни-2» воспользоваться в рейсе носовым платком, вытирать им глаза.
Длинный решетчатый хвост звездолета, заботливо подхваченный летающими кранами, ушел вниз под облака. Там он упрется в каменистый остров… И тогда начнет опускаться головная часть звездолета, его «каток», которым он в рейсе как бы укатывал звездные пути.
Помощь, оказанная звездолету, была четкой, продуманной, безотказной.
Многокилометровая ажурная форма «Жизни-2» легла на специально установленные здесь опоры, а нижние. «трубы» «катка» с размещенным в них жилым отсеком коснулись земли.
Звездолетчики нетерпеливо теснились перед выпускным шлюзом, без конца повторяя друг другу, что здесь он совсем уж ни к чему.
И бесконечно долгим было то время, пока срабатывали автоматы. Но вот отзвучали последние их щелчки, и люк открылся.
Звездолетчики и этанянин увидели голубое небо, а под ним – неправдоподобно синее море. Это показалось странным, ведь посадка совершена на Полярном космодроме… Но сейчас не об этом хотелось думать каждому.
Первым вышел Виев и помог сойти на землю ошеломленному этанянину Ану. Он, единственный из всех прилетевших, был в скафандре и герметическом шлеме и походил на звездолетчика, забывшего переодеться в обычное платье.
Легко спрыгнула в высокую траву космодрома Вилена. Сорвав пучок травы и прижав его к щеке, губам, она смотрела через пахучие травинки на приближающуюся группу встречающих. Сердце у нее колотилось, губы пересохли.
Еще трудно было разглядеть лица спешащих к звездолету. Кружилась голова от острой, невозможной догадки… Кто это бежит впереди всех? Девушка с развевающимися косами!..
Да это же Авеноль!..
У Вилены захватило дух, она ловила открытым ртом воздух. Зажмурилась, открыла глаза. Видение не исчезло; сестренка, ее маленькая любимая сестренка, опровергая все теории относительности, бежала к ней, радостная, раскрасневшаяся, чуть постарше, чем была тогда, когда Вилена состязалась с машиной в звездном городке…
А вот и бабушка! Как чинно шествует Софья Николаевна, не хочет показать, что торопится. Ах, бабуля, бабуля!.. А рядом с ней… Так ведь это же Владимир Лаврентьевич! Академик Руденко!..
Но где же папа и мама?
И вдруг – Вилене схватило сердце. Она увидела могучую фигуру, родные любимые черты… Но что это? Не мог Арсений так состариться!
Как же все это понять?
Но Вилена была не только вернувшейся звездолетчицей, она была еще и физиком. Поэтому она шла навстречу бегущей Авеноль, а в ее мозгу, сменяя одна другую, промелькнули мысли: теория относительности с ее парадоксом времени возникла в пору «кризиса знаний». Физика помогала людям понять, казалось бы, все явления, но через некоторое время выяснялось, что по старинке нельзя объяснить всего. И тогда приходилось менять представления. А как теперь? Как научно обосновать, что на Земле люди не состарились – они ведь не летели с субсветовой скоростью? Впрочем, почему же? Все зависит от точки отсчета. Может быть, где-то во вселенной была точка, по отношению к которой солнечная система тоже двигалась с субсветовой скоростью. Ведь разлетаются же галактики с такими скоростями!
Но Арсений! Почему же в таком случае он состарился? Тоже можно понять! Очевидно, скорость его звездолета была направлена как раз к той точке вселенной, от которой с субсветовой скоростью летела Земля… Вот он и старился, в то время как его Вилена да и Авеноль остались прежними.
Вилена подняла руку, крикнула:
– Ратов! Ратов!
«Седой Арсений» приветно замахал рукой.
«Какое значение имеет, что он седой, – продолжала думать Вилена, теперь уже не как ученый, а как женщина. – Важно, что он жив, что он прилетел, что он будет со мной! Значит, я могла и не лететь? – задала она себе коварный вопрос и сама же ответила: – Нет! Нет! Не для себя полетела! Не для себя!»
Девушка с косами подбежала к Вилене и, почему-то смутившись, протянула ей букет цветов.
Вилена нежно обняла ее и бросилась со слезами на глазах к подходившей бабушке.
– Бабушка, милая! Бабуля! Я так счастлива, что ты здесь! – припав к ней, сказала Вилена. – А где же папа и мама? – и услышала, как старая женщина говорит незнакомым голосом, совсем не бабулиным:
– Вилена, моя Вилена! Я все-таки дождалась тебя! Девушка с косами застенчиво улыбнулась и отдала наконец Вилене букет. Старая женщина, показывая на нее, говорила:
– Познакомься, Вилена: это твоя внучатая племянница. Мы с Ваней назвали ее в честь тебя Виленоль.
Вилена ничего не понимала и отчаянно замотала головой, словно хотела прогнать видения, проснуться.
– Ты не Авеноль? – наконец спросила она девушку, заранее не веря ответу, не желая ему поверить.
Та засмеялась и показала глазами на старуху:
– Вот бабушка Авеноль. Я – Виленоль Болева.
Кровь, прихлынувшая было к лицу Вилены, теперь отлила. Бледная, напряженная, смотрела она перед собой, мысленно отмахивалась от «научных» объяснений всего, что увидела. Но все-таки что же это? Она в страхе смотрела на могучего седого человека, неторопливо приближавшегося к ней. «Может быть, и это не Арсений?» Тот, конечно, уж рванулся бы к ней, побежал.
– Ратов Роман Васильевич! Заместо сына пока, – сказал седой человек, протягивая Вилене огромную руку.
– Как? – растерянно прошептала Вилена, сразу вспомнив мраморного пилота в мраморном кресле. – А Вечный рейс?
– Вечный рейс позади. Впереди Великий рейс на Гею.
– А где Арсений? – требовательно спросила Вилена, смотря то на старую женщину, то на Романа Васильевича Ратова.
Тот замялся:
– Да вот… вроде как бы «обкатывает» ваш Арсений первый из серийных кораблей. Вместе со всем экипажем «Жизни»…
– Испытательный полет? – ухватилась за эту мысль Вилена. – Серьезно?
– Испытание серьезное, – пробормотал Ратов, смотря в сторону.
– Голова идет кругом, – призналась Вилена и, увидев в приближающейся толпе Руденко, воскликнула: – Но ведь это же Владимир Лаврентьевич! Это же не сын его!
Старик с белой бородой, подойдя, обнял Вилену:
– Все-таки узнала меня, узнала! И я вас сразу узнал, дорогая моя Вилена. И серебристый костюм вам все так же к лицу.
– Значит, и вы куда-то летали?
– Куда там! – махнул рукой старик. – Кто же меня возьмет такого? Просто я оказался счастливее Лады.
– Анабиоз? – догадалась Вилена.
– Пришлось воспользоваться, поскольку в наше с вами доброе старое время не было еще современных достижений медицины, каковые позволили бы долгожителю дождаться вашего возвращения.
– А вы как же вернулись, Роман Васильевич? – повернулась Вилена к Ратову.
– Операция «диски». Мы ее сейчас повторяем. Ане постарел я потому, что летал на Гею, куда теперь великое переселение намечается. Это поближе и Релы и Этаны будет. В рейс туда ходил звездолет «Земля» с использованием вакуумной энергии. Горжусь вами. Ваша идея-то.
– А мама, папа? – не слушая Ратова, еще раз спросила Вилена старую Авеноль.
Мрачная тень, легшая на лицо старухи, была Вилене ответом.
– Мы проедем к ним, – тихо пообещала Авеноль.
Звездолетчиков окружили встречающие. Они говорили, перебивая друг друга. Вилена слушала сразу всех, и ей казалось, что люди эти чего-то недоговаривают, у нее было ощущение, будто она стоит одна в пустыне и не может сдержать слез.
И это после всего, что она перенесла на Земле, на Этане, в полете…
Старая Авеноль и молоденькая Виленоль взяли ее под руки и повели по космодрому.
В стороне, обнявшись, стояли Виев и Ратов.
До Вилены донеслись сухо сказанные тяжелые слова ее командира:
– Значит, не с тем звездолетом в рейс я пошел…
Возле них стоял, поворачиваясь во все стороны, Ан. Он жадно всматривался в незнакомый пейзаж, прислушивался через звуковые трансформаторы к отрывистым фразам Виева.
Этанянин привлекал к себе всеобщее внимание, но люди старались ничем не проявить особого любопытства к гостю Земли.

Глава третья. Барьеры

Старая Авеноль привезла свою юную старшую сестру в домик на опушке леса.
Перед тем они побывали на очень давних, но заботливо ухоженных могилах своих родителей и бабушки Софьи Николаевны. Вилена не могла избавиться от чувства, что бабушка Софья Николаевна не лежит под плитой с именем артистки С. Н. Иловиной (она носила сценическое имя своей знаменитой прабабки), а стоит рядом, совершенно такая, какой была когда-то… А мама?.. Сколько горя ей причинила Вилена!.. Папа!.. От него осталась книга, общая их с папой книга о вакуумной энергии, вышедшая сорок пять лег назад…
Вилена зашла в один из двух рабочих кабинетов домика… Здесь все рассчитано на двоих – на нее и Арсения.
Вилена по-прежнему считала, что он на ответственном задании в космосе. Так сказал его отец. Испытывает звездолет. Опять испытывает! Ведь полет на «Жизни» тоже был, по существу, испытательным… Испытания – это риск!
А разве сама она не рисковала на Этане?
Авеноль ничего не говорила об Арсении. Значит, так надо! Значит, у «них» сейчас так принято!..
Вилена не расспрашивала, но находила ответ на незаданные вопросы в устройстве домика, в его убранстве, где все говорило о возвращении Вилены к Арсению… Она даже узнала некоторые его любимые вещи, заботливо перенесенные сюда. Это, конечно, Авеноль! Только она одна могла помнить о них! И как долго помнить! Ужас берет, как подумаешь.
Вилена рассеянно перелистывала страницы книги о вакуумной энергии.
Как далеко ушла теперь физика? Не покажется ли современным ученым эта книга, да и сама Вилена архаизмом, безмерно устаревшим, старомодным?..
Вилена перешла в другую комнату. Здесь стоял большой рояль. Старая Авеноль стирала с него пыль обыкновенной тряпочкой… Именно на таких роялях играли Лист и Рахманинов… Сможет ли Вилена снова играть? И нужно ли это в новом мире, ее новым современникам?
Через стеклянную дверь на веранду Вилена увидела огромную металлическую штангу. Что-то сдавило ей грудь. Она подошла к роялю и вдруг заиграла ту самую музыку, которая когда-то помогла Арсению в физкультурном зале поднять рекордный вес.
Авеноль с некоторым удивлением посмотрела на нее, но потом поняла все: она ведь тоже была в том зале, только для нее это произошло бесконечно давно!..
Когда Вилена встала из-за рояля, старая Авеноль принялась дотошно обучать ее, как надо пользоваться заказами через «окно дальности». Оказывается, теперь все на Земле транспортируется по трубам. Электромагнитная почта! Как раньше в доме, где жили Ланские. Но теперь на любые расстояния.
Прежнего дома Ланских уже нет, на его месте разбит лесопарк. Авеноль тоже живет за городом, как и большинство бывших жителей столицы. «Так принято», – сказала Авеноль. Вилена уже почувствовала чудодейственную силу этих слов. В этом надо угадать силу традиций, которые постепенно заменяют прежние принудительные законы. А трубы – это, наверное, лучше! По ним и пассажирское сообщение. Десять минут – и ты в центре города. В основном это только разгон вагонов под уклон до умопомрачительной скорости, потом торможение на подъеме… Малый расход энергии… А в городе по улицам не ездят, только ходят… «Так принято»!..
Монорельсовых же дорог, из вагонов которых открывался чудесный вид, увы, теперь нет…
Вилена подошла к «окну дальности» и вызвала, как научила ее Авеноль, ресторан. Заказала кое-что на ужин учтивому старичку, который словно заглянул в домик через окно, которого вовсе и не было.
– Я пришлю вам две одинаковые порции, но из разных продуктов, из естественных и из синтетических, – сказал он, очевидно, узнав ее по фотографиям.
– Думаете, не отличить? – улыбнулась Вилена.
– Надеюсь, – сказал он и добавил: – А я ведь еще мальчишкой был на вашем концерте.
Изображение старика исчезло.
Сестры вышли погулять. Казалось бы, им с Авеноль говорить и говорить! Но разговора не получалось. То, что жило в памяти Вилены, у старой Авеноль стерлось, забылось, а остальная ее жизнь была Вилене совершенно незнакома. К тому же, когда Авеноль стала рассказывать о том, как они жили с Ваней Болевым (подумать только, с Ваней, который носил волосы по плечи и писал милые стихи!) и как он слишком часто вспоминал Вилену, в ее словах почувствовалась скрытая обида (а ведь она еще ничего не знала об особой ячейке в электронной шпаргалке, которая должна была раскрыть Вилене Ванину тайну!).
Авеноль посвятила себя океанским глубинам. Подолгу жила под водой, даже своего сына родила в подводном домике. Теперь этот сын уже отец Виленоль, но на Земле его нет, он работает вместе с женой на Луне, создает там годную для жизни людей атмосферу.
Рассказывая о своей судьбе гидронавтки, Авеноль оживилась и чем-то напоминала собою ту сестренку, какой она была до полета Вилены. Но что сделало время!.. Жутко подумать!
Вилена повернула обратно к домику.
Между домиком и лесом росла огромная ель, такая нарядная, что никакие украшения не сделали бы ее лучше.
За полем виднелся поросший зеленью берег извилистой речки, которая была известна многим по картинам художников далекого прошлого.
За лесом поблескивал стеклянными стенами завод. На нем работали люди, живущие по соседству с домиком, отведенным Ратовым.
На обратном пути к домику Авеноль рассказывала сестре, что теперь работа сама приходит к людям: цехи заводов рассредоточены на огромной территории, застроенной уютными домиками. Заводы связаны между собой подземными трубами электромагнитной почты. Когда-то нефтепроводы вытеснили железнодорожные цистерны. А теперь сочли, что выгоднее перебрасывать в электромагнитных снарядах к заводу детали и изделия, чем перевозить тысячи пассажиров к месту работы и обратно.
«Конечно, „они“ – разумяне!» – с улыбкой подумала Вилена. Но почему «они» забросили ее сюда, в лесной домик? Или они думают, что ей будет легче ждать Арсения среди его любимых вещей? Или опять всесильное «так принято»?
И, обернувшись к Авеноль, Вилена сказала:
– Я даже не знаю, как теперь одеваются.
Сказала полушутя, полусерьезно, скрывая за этими словами овладевающую ею тоску.
– Мы не придаем этому значения, – небрежно ответила Авеноль-старуха.
«Мы», «они», а как же нам с Арсением? – мелькнуло у Вилены в мыслях, и она решилась все-таки расспросить об Арсении. Сколько же еще можно терпеть?
– Когда же я узнаю все об Арсении? – сказала она. – Почему именно он полетел обратно в космос?
– Да… он полетел обратно… – непонятно повторила Авеноль и, вдруг чему-то обрадовавшись, показала Вилене на дорожку…

На звездолете «Жизнь» стал действовать своеобразный календарь. В основу его было положено запаздывание электромагнитных сигналов с Земли. Сначала они приходили спустя часы, потом сутки, наконец, недели…
Неделями нужно было лететь электромагнитным волнам, чтобы догнать звездолет!
А желанная «Земля», единственный звездолет, способный помочь, еще не вернулся из своего рейса на Гею.
И если он вернется вовремя, то… И Арсений высчитывал, через сколько лет он сможет увидеть Вилену, Она раньше его прилетит обратно на Землю… и будет снова ждать его? Сколько?
И наконец пришла желанная радиограмма, радиограмма с корабля «Земля», пустившегося в погоню за своим несовершенным собратом.
Радиосигналы летели через космос много дней, и они донесли радостную весть – звездолетчики не оставлены в беде. Помощь близится.
И все-таки, когда на экране радиолокатора «Жизни» появилось тело незнакомых очертаний и электронно-вычислительная машина на основе топологического анализа его размеров и конфигурации вынесла решение, что это искусственное тело, Туча скомандовал:
– Лады! Где микрофон? Передавай, Арсений, на меняющейся частоте, чтобы непременно меня услышали.
И он стал повторять один и тот же вопрос:
– Кто вы? Кто вы? Мой корабль неуправляем, он не имеет горючего.
Каспарян перевел этот вопрос на шестьдесят земных языков и на линкос и без тени улыбки стал повторять перевод обращения Тучи перед микрофоном, хотя было ясно, что этого вовсе не требуется.
Франсуа Лейе сказал о Каспаряне:
– Я никогда не подозревал, что в нем столько юмора!
Педантичный Карл Шварц посоветовал Каспаряну для надежности передать встречному кораблю цифры «три», «четыре» и «пять».
– Это соответствует сторонам прямоугольного треугольника. Три в квадрате плюс четыре в квадрате равно пяти в квадрате. Теорема Пифагора! Знакома всем разумянам, – заключил профессор.
И вдруг в радиорубке звездолета послышался такой знакомый Арсению озорной голос Кости Званцева:
– Что вы нам голову морочите, словно мы тарелки какие-то? Я еще давно обещал, что догоню кого-нибудь в космосе. Сейчас подхлестнем свою кобылку и догоним понесшего вас скакуна. Вы только держитесь в седле! Как там Арсений? Поднимает ли гири?
Разумеется, это послание Званцева довольно долго летело в космосе, пока, наконец, настигло звездолет «Жизнь».
Связь между звездолетами установилась. Разрывы между радиорепликами постепенно сокращались.
На «Жизни» узнали, что диковинный звездолет «Земля», использующий вакуумную энергию космоса, управляется всего тремя звездолетчиками: астронавигатором Костей Званцевым, командиром корабля Каратуном и Евой Курдвановской. Все они побывали на Гее, разведывали новую родину дочернего человечества.
– Твоему отцу, Арсений, не разрешили лететь за тобой, как он хотел. Ему поручена подготовка Великого рейса. К Гее полетит космическая армада, может быть, миллион человек. Чуешь! И нам с тобой дело найдется.
– Я полагаю, что первоначально необходимо вернуться на Землю, – многозначительно вставил немецкий профессор. – А на это потребуется… – и он углубился в вычисления.
– На Землю? Пожалуйста. Сейчас мы к вам причалим, и перебирайтесь! На нашей «Земле» места хватает, громадина несусветная!
– Как Вилена? – спрашивал по радио Арсений.
– Думаю, что не мы ее, а она нас встречать будет, если, конечно, и за ней не придется по космосу гоняться.

По дорожке к веранде, где стояла Вилена, бодро шла, закинув голову, словно рассматривая что-то вверху, девушка с косами. За нею едва поспевал молодой человек.
– Ой! Да ведь это же ты, Авеноль! Из прошлого! – воскликнула Вилена.
Старая Авеноль улыбнулась.
Ее внучка легко взбежала на веранду.
– Это Питер, или просто Петя, – сказала Виленоль Вилене, чмокнув бабушку в щеку.
– Питер? Неужели тен-Кате? – вглядывалась в гостя Вилена. – Инженер? Внук инженера?
– Нет, не внук, а сын. Он внук психиатра.
– Потому я и догадалась, милая моя Виленоль. Я их знала обоих.
– Но его вы еще не могли знать. Петя, подойди, – шутливо приказала Виленоль. – Дай тете ручку.
Молодой человек рассмеялся и протянул руку. Вилена изучала его лицо с крутым, выпуклым лбом. Нет, он не походил на тех, кого она знала.
– Как же вы зоветесь, Петя? Питер тен-Кате-младший? В мое время так звали вашего папу.
– Теперь он старший, а дед… он давно умер. В этом году Всемирная академия наук отметила сто двадцать пять лет со дня его рождения.
Они вошли в домик. Вилена провела гостей в зал.
– Ой, рояль! – воскликнула девушка. – Вы нам сыграете, тетя?
Вилена отрицательно покачала головой:
– Мне еще надо войти в форму. Не знаю, к чему вернуться – к физике или к музыке.
– Каждый человек должен быть артистичным, – решительно заявила девушка. – Это так же, как занятия спортом. Заниматься должен каждый.
– Каждый? – спросила Вилена. – Но ведь каждый не достигнет вершин мастерства, не поставит спортивный рекорд.
– Рекорд? А зачем?
– Чтобы выявить предельные возможности человеческого организма, – объяснила Вилена.
– Спорт для всех – это понятно. Нужно нагружать мускулы. Ваши сообщения о протостарцах заставят задуматься многих. Но зачем профессионализация? – с наивной уверенностью говорила девушка.
Вилена нахмурилась, а может быть, задумалась. С интересом приглядывалась к представительнице нового молодого поколения. Сколько в Виленоль живости и юной непосредственности!
Виленоль, вероятно, что-то почувствовала:
– Но ведь вы не только пианистка, тетя. Вы физик! И стали звездолетчицей. В наше время каждый должен быть универсальным, как вы…
– Универсальность? – изумилась Вилена. – А растущая информация, которую нужно усвоить? Надо ожидать скорее узкую специализацию, чем универсальность.
Девушка досадливо вздохнула и обратилась к своему другу за помощью.
– Виленоль имела в виду под универсальностью обширные интересы каждого. Но в области, где человек отдает свои основные силы… – начал Петя тен-Кате.
– Три-четыре часа в день, – подсказала Вилена.
– Да, три-четыре часа в день… Но если увлечешься, то они могут превратиться в двадцать четыре часа в сутки. Никто не осудит.
– Двадцать четыре часа в сутки! – тихо повторила Вилена, вспоминая, как ей не хватало их для учебы.
– В основной области, которой человек отдает свои силы, – педантично продолжал молодой инженер, – он, естественно, стремится к узкой специализации. Только это может принести наибольшую пользу.
– Почему же вы отрицаете профессионализацию в искусстве? – наступала Вилена, стараясь скрыть волнение и обиду. – Разве искусство ниже техники? Или сейчас принято заниматься только тем, что дает материальные блага?
Молодые люди пожали плечами и переглянулись.
– Нет, тетя, что вы!.. Я, наверное, плохо сказала… Я с детских лет храню все ваши музыкальные записи. Право, я еще не думала… Наверное, это не одно и то же – лишний сантиметр, который перепрыгнет рекордсмен, и виртуозное мастерство…
Когда гости засобирались домой, Вилена нажала кнопку, и стена поднялась. Все вышли на веранду.
Непонимание! Вилена могла бы считать это естественным на другой планете, а здесь!..
Молча смотрела она на удаляющиеся фигуры.
Но ведь это же Земля! Ее Земля, с близкими ей людьми. Разве не прелестна Виленоль? Или ее друг? Почему можно прощать этанянам любые взгляды, любые действия, а здесь!.. Неужели ей, Вилене, не преодолеть «барьер поколений»? Неужели все люди нового времени для нее только «они»?
А как же Арсений?
Вилена почувствовала на себе взгляд, обернулась и увидела пристально смотрящую на нее Авеноль.
– Я больше не могу скрывать, – услышала она. – Твой Арсений на звездолете «Жизнь» не встретился в космосе с последним танкером-заправщиком и пролетел солнечную систему…
Вилена, крепко сжав губы, пронзительно смотрела на Авеноль. Во взгляде ее было горе, отчаяние, вопрос…

Наконец странный корабль, видимый прежде лишь на экране радиолокатора, стал различим простым глазом в иллюминатор. Но благодаря тому, что огромный барабан «Жизни» вращался (чтобы создать центробежную силу, равную земному притяжению), корабль в иллюминаторах то появлялся, то исчезал. Казалось, что ой крутится вокруг звездолета и не может к нему приблизиться.
Чтобы наблюдать звездолет «Земля», нужно было подняться на лифтах в рубку управления.
Можно было понять, что чувствовали все звездолетчики, впиваясь взглядом в смотровое окно!
От сигарообразного корабля-матки отделились два диска и направились к «Жизни».
Но они не образовали шатра, чтобы тормозить корабль, как когда-то ракету Ратова-старшего во время Вечного рейса.
Диски подошли к центральной кабине «Жизни» и зависли перед нею.
– Лады! – вздохнул командир Туча. – Облачайтесь, братцы, в скафандры, готовьтесь к выходу в открытый космос. Я, как и положено старинным капитанам, сойду последним. Будем «леонить», – закончил он, вспомнив первого русского человека, вышедшего первым в открытый космос еще в двадцатом веке.
– Жаль бросать такое совершенное творение рук человеческих, – вздохнул Карл Шварц. – Я так полагаю.
– Конечно, жаль! – подхватил Толя Кузнецов. – Тем более что мы так и не попробовали баранину по-бордосски и каплуна с грибами в сметане изготовления нашего нейтринного инженера.
– Нашему бы инженеру да нейтринное горючее, тогда и спасать было бы некого, – заметил Каспарян. – Так, скажешь?
– И все-таки жаль пускать по космическому ветру первый земной звездолет. Да что поделаешь? Оделись? Лады!..
Один за другим выходили звездолетчики в космос и двигались в нем, пользуясь ракетными пистолетами-автоматами. Они разделились на две группы. По трое подплыли к приемному люку переходного шлюза в каждом из дисков. В одном их встретил Костя Званцев, в другом – Ева Курдвановская.
Арсений, пройдя вслед за Толей Кузнецовым и Каспаряном через приемный шлюз, где они освободились от скафандров, оказался перед звездолетчицей Земли. Он радостно смотрел в ее совсем неженственное лицо.
– Я пошла вслед за вашей Виленой, друг Арсений, – сказала она, крепко, по-мужски пожав руку Ратову. – Я знаю, вы предпочли бы встретить ее… То верно?
Вместо ответа Арсений привлек к себе молодую женщину.
– Эй-эй! – закричал Толя Кузнецов. – Во-первых, он раздавит, а во-вторых, у вас крыльев нет, как у Эоэллы!..
– Какая Эоэлла? – нахмурилась Ева и отстранилась от Арсения.

Глава четвертая. Порог зрелости

«Это был самый счастливый, самый радостный и самый волнующий день из тех, когда я еще полнокровно жил, все ощущал, передвигался по Земле…
Можно ли быть счастливым рядом с чужим счастьем? Я этого жаждал, искал, добывал…
Люди трогательно, заботливо и чутко публикуют ныне бюллетени о моем здоровье… Но что значит физическое состояние по сравнению с той гложущей меня тоской по недосягаемой родине, воплощенной для меня в незабываемом образе Аны!
Я задаю себе вопрос, что почувствовал бы я, что ощутил, что испытал, если бы случилось чудо и мне привелось бы встретить вновь свою Ану?
Увы, оттуда, куда она ушла, не возвращаются. Это даже не край вселенной, это… небытие, мрак, отсутствие всего…
Еще недавно для женщины звезд ее встреча с любимым казалась столь же невозможной, их разделяли бездны расстояния и даже времени… И все же…
Я не счел возможным, допустимым, уместным находиться в такую минуту рядом с Виленой, я наблюдал издали, но я пытался проникнуть мыслью в психику счастливцев.
Со слов Вилены еще в звездолете я знал, в какой проливной дождь стартовала ракета с ее Арсением полвека назад «по земному времени». Вилене казалось, что ветви деревьев тянулись к улетающей ракете, стараясь ее остановить, удержать Арсения… Она тоже тянула свои беспомощные руки и… оступилась с обрыва, заплатив за это жизнью будущего ребенка. Я силюсь представить себе, ощутить, пережить всю глубину подобной трагедии, случись она у нас с Аной. Утратить дитя, которое мы так ждали!.. От одной мысли об этом привычное, казалось бы, удушье становилось невыносимым.
Теперь на космодроме был ясный день, не было ни косматых туч, подобных дыму с золой, стелющемуся к земле, не было и холодных дождевых струй или грома с молниями. Все это оказалось позади, за полвека от этого счастливого дня. И сегодняшнее небо само внушало радость. Без единого облачка, ласковое, удивительно синее, каким оно бывает у нас после периода дождей на Этане.
И по этому синему небу с легкостью парящих птиц с острова Юных пронеслись серебристые диски. Они зависли над космодромом и осторожно опустились на его ласкающую зеленью траву. Вакуумный звездолет «Земля», использующий энергию межзвездного пространства, остался на околоземной орбите.
Я жадно наблюдал, мне хотелось воспринять, осознать, понять чувства, которые охватывают в такие минуты людей, сравнить их с доступными мне чувствами этанян, но боюсь, что мне это не под силу!.. Мне лишь осталось смотреть со стороны и… воображать. К тому же боль и недомогание притупили мои восприятия.
Еще на звездолете «Жизнь-2» женщина звезд рассказала мне о песне морячки, которая тщетно ждала у моря мужа и окаменела в своем вечном ожидании. Вилене тоже показалось, что она каменеет. Я понимаю ее ужас, он подобен моему страху перед «окаменением», превращением в железную громаду протостарца, от чего я отказался навсегда, поклявшись в том еще Ане.
И вот теперь морячка дождалась своего любимого, вернувшегося из моря звезд. Миллионы и миллионы женщин Земли встречали так своих вернувшихся из «небытия» мужей. Все они были едины в своем восторге, радости, волнении. Что говорили они в такие мгновения? Моя аппаратура, превращавшая в доступные этанянину ультразвуки слова людей, была чрезвычайно чуткой. Только потому я даже издали услышал ее слова, когда она бросилась на грудь вышедшему из диска великану.
– Где же ты, мой желанный! Где же ты, мое горе!
Это были слова из знакомой мне песни морячки, не дождавшейся любимого и ставшей камнем. Так не такая ли судьба уготовлена мне, жалкому беглецу с неимоверно далекой планеты? Впрочем, скоро, наверное, так и будет… Даже писать, вспоминая только что виденное, пережитое, волновавшее, уже нет моих сил…»

«Состояние здоровья этанянина Ана ухудшилось, установлено прогрессирующее отравление организма, вызванное распадом единственной у этанянина почки. Температура повысилась до опасного, видимо, даже для инопланетянина предела. Дыхание участилось. Сознание гостя Земли затуманивается.
Академик Руденко, профессор Найдорф, доктор-йог Чанджа».

«Я тороплюсь написать послание на родную Этану, ибо ощущаю, предвижу, предчувствую неизбежный исход. На острове Юных те, кто еще не стал протостарцем, должны узнать о моих земных впечатлениях, о моих чаяниях, о моей мечте, рожденной Аной, нашей незабвенной воительницей-вождем.
Ко мне пришел глубокий старец, врач, академик, как здесь принято говорить о высшей степени учености. Он не был протостарцем по нашему образцу. Во имя науки он погрузил себя в сон на пятьдесят лет и теперь снова приступил к былой научной деятельности, опровергнув ошибочные представления о «барьере поколений». Лучшие люди прошлого во всем равны людям более совершенного общества. От академика Руденко я узнал, что мне грозит…
Вина моя – и только моя! Неприятие, ненависть, неприспособленность к гермошлему, который отгораживал меня от нового мира, обернулись против меня. Я так хотел быть среди людей, более того, походить на них! Я добился, чтобы меня снабдили фильтром, который бы пропускал лишь нужное мне количество кислорода. И я с облегчением освободился от шлема, но…
Не только гнетущая меня тяжесть, не позволявшая мне сравняться с людьми в ходьбе, не только непомерное давление атмосферы, но и враждебный микромир обрушились на меня, неприспособленное, незащищенное инопланетное существо. И я не выдержал…
И тогда ко мне пришла чудесная земная девушка и просто сказала:
– Милый Ан. У тебя одна почка, а у меня их две… Твоя почка перестает работать. Наука Земли победила биологическую несовместимость.
Я был ошеломлен, потрясен, обескуражен и воскликнул:
– Нет, девушка Земли! Я не приму твоей жертвы.
– Это вовсе не жертва, – возразила она. – Я просто стану твоей звездной сестрой. Что особенного, если в твоем организме будет работать необходимый тебе мой запасной орган? У нас всегда поступают так матери, братья, сестры больных.
Я уже был и до этого «человекоманом»! Поистине нужно во всей глубине понять людей!.. Смог бы кто-нибудь из живых на острове Юных пойти на такой шаг? Мы умеем замораживать океаны, делать искусственные органы, позволяя мозгу жить вечно! Но разве в этом подлинная высота, бессмертие, вечность культуры?
Я должен поведать, передать, нарисовать свою предыдущую встречу с этой земной девушкой, белки организма которой наиболее близко совпадают с моими…
Но вместе с тем в нас много различий. Взять хотя бы передние, свободные от ходьбы конечности. Как поразило меня поначалу, что руки у людей кончаются пятью, а не тремя пальцами! Вероятно, в этом огромный стимул развития, большая ловкость, приспособленность к труду. В основу счета у людей положено число пальцев на руках. И несмотря на то, что десять число неудобное, делится только на два и пять, эта система легла в основу их цивилизации. Насколько совершеннее наш счет! По три пальца на четырех конечностях– дюжина! Она делится на два, три, четыре… и на шесть. В древности у людей тоже были дюжины, они и поныне измеряют время дюжинами часов в половине суток. И в году дюжина месяцев. Но это не наше влияние, ибо никогда разумные существа нашей планеты не посещали другие звездные миры.
Ничто так не огорчило меня, как неспособность сравняться с людьми в ходьбе. Ах, если бы они видели меня, преследующего, настигающего, побеждающего гнусного хара! Но здесь передвижение на моих слишком тонких ногах было для меня мукой. А люди ходили, увлеченно ходили. Им давно известно колесо, они умеют строить машины на колесах, еще недавно служившие им всюду для передвижения. Однако люди добровольно отказались от них в городах, между домами. Они еще пользуются механизмами для перевозки грузов и больных. Во всех остальных случаях ходят!..
Они уверены, что отказ от привычных функций органов приводит к ослаблению мышц и хрупкости сосудов, к болезням и преждевременной старости. В прежнее далекое время желание физически не трудиться порождалось угнетением и несправедливостью общества. Ныне человек решил обратиться к ходьбе, которая поможет организму вернуть его нормальное состояние. Чтобы описать нынешнее отношение людей к ходьбе, я должен был бы написать гимн ходьбе или даже бегу. Нет мускула, части тела, органа, включая центральный мозг, которые не принимали бы участия в этом физическом действии человека.
Впервые я увидел земную девушку, о которой упомянул выше, когда она вместе со своим другом бежала по дорожке великолепного леса к берегу реки, откуда я любовался видом на древний город.
Бегущие бежали просто так – они никуда не спешили, они заряжались в беге силой, бодростью, весельем… Увидев меня, подошли ко мне и сели рядом со мной на скамейку. Мы начали говорить о моем восприятии мира (они сразу узнали меня и с помощью моего преобразователя речи рады были говорить со мной). Я спросил, что заставляет людей быть такими, чтобы их сообщество могло существовать: не требовать больше того, что каждому дано, отдавать все, что каждый может, думать о других больше, чем о себе.
– Почему заставляет? У нас нет принуждения, – сказал друг девушки.
– Казалось бы, только страх может заставить быть таким, как надо обществу. Но у вас страха нет?
– Страха нет. Есть совесть, – ответил молодой человек.
– Совесть? – Я заинтересовался и попросил объяснить, как применить ее к сообществу.
– Есть такая поговорка у людей – «не за страх, а за совесть»! – сказала девушка.
– Как же она создается, формируется, развивается? – допытывался я.
– Воспитание – это теперь главное, – пояснила девушка.
– Беда, когда прежде образование превалировало над воспитанием, – вставил юноша, которого звали Петей.
– Объясни, – попросил я.
– Образованный, но должным образом не воспитанный человек может и не обладать нужными для общества качествами.
– Я пытаюсь понять ваше общество. Не должно ли оно жить, развиваться, совершенствоваться, как саморегулирующийся организм?
– Не стихийно, нет! – ответил Петя. – В давние времена, когда еще был капитализм, находились люди, которые считали, что в обществе все саморегулируется.
– Что же было, по их мнению, регулятором?
– Страх! – воскликнула девушка, ее звали Виленоль.
– Как? Равновесие производства и потребления достигалось страхом? – Я вспомнил отношения между живыми и вечноживущими. Там был страх не стать протостарцем.
– Да, равновесия тогда никто не планировал, – ответил Петя. – Оно достигалось стихийно, в процессе конкуренции!
– Тот, кто производил больше, чем было нужно, – добавила Виленоль, – или делал это хуже конкурента, разорялся и погибал. На страхе и борьбе за личное существование держалось общество.
– Ты мудро говоришь, девушка, увлекающаяся прошлым. Но разве твой организм саморегулируется борьбой клеток между собой?
– Мой организм? – удивилась Виленоль. – Конечно, он саморегулируется без всякой межклеточной борьбы.
– Клетки запрограммированы на воссоздание нормального положения, – вставил Петя. – Сочтем это условно «совестью».
– Совесть организма?
– Да, – подхватила девушка. – Если мы порежем палец, то кровь бросится к месту пореза, чтобы залечить его, без всякого приказа головного мозга. Не так ли и у тебя?
– Да, так же. Центральное мозговое образование не может вмешиваться, влиять, участвовать во всех жизненных процессах тела.
– В переходный период на Земле – его называли строительством развитого социалистического общества – было нелегко, – вздохнула Виленоль. – Стараясь устранить страх, люди готовили ему на смену совесть. Для этого требовалось воспитание!
– Разве его не было прежде?
– Конечно, было! Но для каких целей? – Девушка говорила все увлеченнее. – Каждое предыдущее поколение воспитывало последующее. С самого раннего возраста детям внушали нормы поведения. Угнетатели искусно воспитывали будущих угнетателей. Им нельзя отказать в уменье. Они придумывали правила чести и вежливости (для людей лишь своего круга!), а также философию потомственного превосходства. Угнетенных тоже воспитывали в выгодном для правящих духе. Помогала религия. Людей убеждали в существовании некой высшей силы, именуемой богом. Пугали этой силой, учили смирению, обещали бессмертие.
– Как? И у вас бессмертие? Как у наших вечноживущих?
– Нет, это наивная идея о боге.
– И теперь люди научились воспитывать?
– Видишь ли, Ан, – вступил Петя. – В современном обществе жизнь начинают не земные протостарцы с вековым опытом, а люди моего возраста. То, к чему может привести зрелая мудрость, должно входить в сознание человека, когда он еще крохотный ребенок. Ведь люди готовятся к жизни за тот же короткий срок, что и прежде. Поэтому надо совершенствовать методы воспитания. Если раньше внушали только с помощью слов, угроз и наказания, то теперь искусство воспитания – в передаче основ морали героическими примерами, традицией, наконец, внушением. Оно облегчено современной аппаратурой, делающей мозг ребенка особо восприимчивым к внушению. Внушают во время сна, а днем убеждают логикой и воздействуют на чувства. И ныне человек с детских лет не только правдив и вежлив со всеми. Он еще и отождествляет себя с совестью и никогда не может поступить против нее.
– Когда же человек считается подготовленным для жизни в обществе!
– Когда переступает порог зрелости! – воскликнула Виленоль. – Это предстоит сейчас мне. Я должна совершить подвиг зрелости!
– Что за деяние составит этот подвиг?
– Каждый выбирает себе то, что он способен совершить, но так, чтобы из этого стала ясной сущность человека: его характер, стремления, сила…
– К чему ты готовишься, девушка Земли?
– Сама не знаю, добрый Ан. Говорят, во все времена бывало так, что девушки не знали, чего они хотят и на что способны. Подвиг совершается в области, которой ты увлечен.
– Я понял, что тебя увлекает история твоей планеты?
– Моя мечта – сделать какое-нибудь историческое открытие. Мне бы хотелось стать археологом, участвовать в раскопках… Но больше всего меня интересует время Великих Свершений. Восстанавливать его героические картины доставляет мне величайшую радость.
– Вот как? – поразился я. – Ведь это было дикое, мрачное, невежественное время. Люди ненавидели, убивали себе подобных.
– Да, это было нелегкое время. Одни люди угнетали других. Большинство человечества жило во мраке бесправия. И тем значительнее то, что именно тогда нашлись герои, которые увидели во мгле времен наше время. И во имя этого будущего шли на борьбу, совершили Великую революцию.
– Великую Октябрьскую революцию, – поправил я.
Виленоль и Петя обрадовались.
– Тебе уже рассказали об этом на Земле! – воскликнула Виленоль.
– Мне сообщили, рассказали, поведали об этом еще много раньше – после трагического нашего Восстания Живых…
– Я знаю. Ты потерял в бою любимую жену.
– И вождя нашего восстания, дело которого я продолжу.
– Продолжишь? – вся вспыхнула от интереса и восхищения Виленоль.
– Разве вы могли бы достичь всего, чего достигли, если бы не продолжали дело своих героев? На Этане Ана вела нас за собой… и будет вести, пока я жив.
– Ты будешь жив, добрый Ан!
Так сказала тогда эта девушка, которая потом пришла ко мне в Институт жизни, где мне тщетно старались помочь ученые Земли».

Бюллетень о здоровье инопланетянина Ана.
«Комиссия, созданная Высшим ученым советом для спасения жизни инопланетянина Ана, сочла срочно необходимым замену распавшейся почки в его организме. Нашлось иного добровольцев, предложивших свою почку для пересадки инопланетянину. Анализ показал, что наибольший успех обещает пересадка почки москвички Виленоль Болевой, предложившей себя для спасительной операции. Положение больного этанянина признается критическим. К операции все готово. 
Академик Руденко, профессор Найдорф, доктор-йог Чанджа». 

«Силы скоро совсем оставили меня. Ночные видения переносили меня на остров Юных, где я гонялся за исчезающим харом. Я брал в руки маленькое, нежное, тепленькое тельце ребенка, которого подарила мне Ана, а она смотрела на меня своими огромными влажными глазами… Когда же я приходил в сознание и открывал глаза, то видел возле себя Виленоль.
Однажды я проснулся и почувствовал себя совсем другим. Я готов был вскочить, прыгнуть, гнаться по ветру за ловким харом. Я не сразу понял, что произошло. Оказывается, люди, боровшиеся за мою жизнь, задумали, подготовили и осуществили смелый эксперимент симбиоза двух космических организмов, моего и земной девушки Виленоль.
Решающим в сожительстве клеток являются разделяющие их мембраны, берущие на себя все функции связи с внешней средой. Люди научились так формировать мембраны соседствующих клеток при пересадке в организм чужих органов, что неприятие одних тканей другими отпало.
Несколько дней мы с Виленоль существовали с общим обменом веществ и единым кровообращением! Ведь состав крови у меня схожий с людским! Мы как бы стали сросшимися близнецами (правда, с разных планет). На Земле это порой бывает. Наши два сердца работали сообща. А специальное излучение пронизывало, просвечивало, переделывало нас обоих. После этого осуществилась операция, которую делают у нас на ледяных материках. Только там удаленную больную почку заменяют механизмами, а здесь в мое тело была пересажена почка живой земной девушки».

Бюллетень о состоянии здоровья этанянина Ана.
«Операция пересадки почки земной девушки в тело инопланетянина прошла успешно. И он и она чувствуют себя хорошо. Температура, пульс, дыхание нормальные. Никаких осложнений нет. Комиссия считает, что поступок Виленоль Болевой, достигшей возраста, дающего право на „подвиг зрелости“, может быть зачтен как совершенный „подвиг зрелости“. В связи с чем в этой девушке с помощью операции памяти будет пробуждена личность одного из выбранных ею предков. 
Академик Руденко, профессор Найдорф, доктор-йог Чанджа». 

«Итак, я живу благодаря самоотверженности чудесной земной девушки, которой я не знаю чем отплатить не только за часть ее тела, но и за часть ее души!
Поистине удивителен, необыкновенен, поразителен Человек сегодняшней Земли, который сумел так воспитать себя!
Как узко мыслят наши протостарцы, находя весь смысл существования лишь в личном бессмертии! Истинное бессмертие за теми, кто видит грядущее в бесконечной смене поколений, в воспитании последующих в духе любви и справедливости.
И если чудесная Виленоль самоотверженным поступком совершила свой „подвиг зрелости“, спасши меня, то всему человечеству, я это чувствую, угадываю, предвижу, предстоит совершить во вселенной свой „подвиг зрелости“.
Вот это я и хотел бы передать на Этану теперь, когда остался жив».

Глава пятая. Через поколения

Виленоль находилась в Институте жизни после проведенной здесь над нею «операции памяти» и ждала друзей – они обещали прийти к ней прямо с заседания Высшего ученого совета Объединенного мира, проводившегося на этот раз в Москве.
В институтском саду звенела особая весенняя подкарауливающая тишина. Виленоль стояла в дверях веранды и смотрела в сад. В нем цвели яблони, и пряный, чуть горьковатый запах наполнял вечерний воздух. Белые купы казались пушистыми и почти закрывали веранду с Виленоль.
И вдруг веселые голоса послышались за оградой. Оживленно разговаривая, смеясь, в сад вошли люди и направились прямо к веранде, на которую выходил кабинет академика.
Впереди шел Петя тен-Кате, за ним – Вилена, Арсений, Авеноль.
Петя задержался у одной из яблонь, сорвал веточку.
– Приношение возлюбленной? – улыбнулась Вилена.
– Зачем же деревья портить! – укоризненно заметила Авеноль.
– Ради любви, бабушка Авеноль, только ради любви и счастья! – оправдывался Петя.
– Не боишься? – подзадоривала его, в свою очередь, Вилена. – А вдруг тебя встретит вместо чудесной Виленоль древняя старуха?
– Что вы, Вилена? Вы же не постарели от своих «снов памяти»!
– Смотри! – погрозила Вилена Пете пальцем.
– Вот твоя «старушка»! – смеясь, указал Арсений на дверь веранды.
Петя ускорил шаги.
Виленоль не двинулась с места.
Подойдя к веранде, Петя ужаснулся, взглянув в лицо Виленоль. Это была и она и не она! Гневно сведенные брови, пронизывающий взгляд, трагически опущенные уголки губ.
– Я не хочу тебя видеть, – сказала Виленоль.
– Что с тобой? – опешил Петя.
– Ты предатель! – кинула ему в лицо обвинение Виленоль. – Как ты мог предать дружбу, меня, наконец… на которой собирался жениться?
– Прости, Виленоль, но я не понимаю, в чем мое предательство?
– Он не понимает! – скорбно воскликнула Виленоль. – Он не понимает, что своими подсчетами ростовщика глушил героический порыв близких мне людей! Я не хочу тебя видеть!
Из-за Виленоль показалась тощая фигура этанянина Ана, так же, как и Виленоль, оставленного в Институте жизни для наблюдений за его здоровьем.
– Прости меня, человек. Не мне вмешиваться в дела людей, но я был свидетелем того, как переживала, возмущалась, отчаивалась моя звездная сестренка, слушая твое выступление, земной инженер. Может быть, наши протостарцы и не постигли бы ее, но я оправдываю.
Петя стоял перед этанянином обескураженный, заглядывал ему в огромные глазницы и стремился понять то, чего понять был не в силах…

Этанянин Ан был оставлен в Институте жизни не только из-за наблюдения за его здоровьем. Он задался целью привезти на Этану открытый людьми метод пробуждения наследственной памяти и поэтому стал учеником академика Руденко.
И он ассистировал академику во время «операции памяти», совершаемой над Виленоль ради пробуждения в ней не только памяти, но и личности ее прапрабабушки – великой артистки прошлого Анны Иловиной.
Владимир Лаврентьевич был доволен своим помощником, говорил, что в жизни нечасто встречаются столь способные студенты.
После манипуляций с направленным излучателем, которые затрагивали точно выбранные участки мозга, старый академик подошел к полулежащей в кресле Виленоль и спросил:
– Как мы себя чувствуем, девочка?
– Спасибо, Владимир Лаврентьевич. У меня даже прошло головокружение.
– Назови свое имя.
– Виленоль Болева.
– Что особенно ярко в твоей памяти?
– Переживания Анны Карениной.
– Разве ты играла когда-нибудь эту роль?
– Да. В Художественном театре.
– Когда?
– Я не могу ответить. Но я помню премьеру во всех мелочах. Ко мне подошла сама Алла Константиновна Тарасова, первая исполнительница этой роли, и поцеловала меня.
– А какое у тебя последнее воспоминание?
– Мой симбиоз с инопланетянином. Он очень хороший. Я рада, что смогла помочь ему жить на Земле.
С Виленоль сняли шлем, и она, сияющая и радостная, протянула руку академику Руденко и Ану.
Совершив «подвиг зрелости», она вступала в жизнь, наделенная бесценным богатством прошлого – талантом великой актрисы.
– Девочка моя, – обратился к ней Руденко. – Несколько дней тебе придется провести в Институте жизни. Ан будет наблюдать тебя. А мне… мне придется выполнять еще некоторые обязанности человека Земли, – и он многозначительно улыбнулся.
Виленоль знала, что академик Владимир Лаврентьевич Руденко председательствовал на сессии Высшего ученого совета Объединенного мира, посвященной вопросам особого значения.
Руденко пообещал, что Виленоль с Аном могут «присутствовать» на заседании Высшего совета, не покидая института. К их услугам будет видеоэкран в его кабинете.
Сессия происходила в исполинском здании, вмещавшем сотни тысяч человек. Но с помощью видео на заседании присутствовали многие миллионы.
Гости сидели в амфитеатре вокруг центральной части, где находились члены Высшего совета.
Виленоль старательно объясняла Ану, что вопрос, который будет обсуждаться на сессии, волнует человечество уже очень давно. Когда-то он вызывал панические прогнозы демографов, твердивших, что население Земли будто бы удваивается за все меньшее число лет и якобы неизбежен «демографический взрыв» – Земле тогда не прокормить человечество…
– Вот видишь, моя звездная сестренка! У вас, как и у нас на Этане! – отозвался Ан. – В космосе одни законы развития.
– Этот вопрос был у нас на Земле снят прежде всего изменением общественного устройства. Новое общество с помощью высших достижений науки и техники помогло людям широко использовать искусственную пищу. Заводы для ее получения заняли ничтожную площадь по сравнению с засевавшимися прежде полями. Люди смогли расселяться по постепенно освобождавшимся территориям, пользуясь новыми, совершенными средствами транспорта в подземных трубопроводах.
– У нас на Этане протостарцы имеют только искусственную пищу, вернее сказать, энергию. Но ведь они – машины!
– Люди не сразу приняли искусственную пищу. Так бывало всегда. В давние времена с одного материка на другой привезли растение – картофель. Помнишь, ты хвалил эти «земляные плоды»? Так вот, люди не желали употреблять их в пищу. То время вошло в историю под знаком «картофельных бунтов». А впоследствии потомки бунтовщиков не могли себе представить жизни без картошки. То же было и с искусственной одеждой. Прежде люди одевались только в то, что им давала сама природа, – волокна растений, шкуры и мех убитых животных. Но потом постепенно они стали заменять это искусственными нитями, искусственной кожей.
– Это очень интересно. Но скажи, поведай, раскрой, что же дальше обострило на Земле вопрос с перенаселением, почему ради него собираются у вас в Москве мудрецы со всего мира? Неужели люди могут пойти по пути нашей Этаны, где рождение ребенка карается смертью и новорожденного и родителей?
– Это чуждо нашей морали. И у нас совсем не стоит подобный вопрос, внимательный Ан! На Земле может жить много больше людей, чем сейчас живут. Заводы пищи прокормят неисчислимое их число! Но жажда знаний и простора всегда будет владеть людьми. И у нас принято думать на сто, двести лет вперед.

Арсений и Вилена, сидя высоко в амфитеатре, видели академика Руденко одновременно и на видеоэкранах, вмонтированных в спинки передних кресел, и далеко внизу за кольцевым столом.
По обе стороны кольцевого стола сидели ученые со всех частей света, но не только седые старцы. Были среди них и, казалось бы, совсем молодые.
Они отличались друг от друга цветом кожи, костюмами, но было в их лицах что-то общее, несмотря на все различия. Может, это были высокие лбы, сосредоточенные взгляды или еще что-то, что Вилене не удавалось уловить.
Многие из этих ученых еще не родились, когда научная слава Руденко гремела по всему миру. Поэтому совсем не было странным, что маститого академика избрали после анабиоза президентом Высшего ученого совета мира.
Кто-то из гостей сравнил амфитеатр, где сидели гости, с кратером вулкана, а площадку с кольцевым столом – с его жерлом, из которого вот-вот начнется извержение «великих идей».
Академик Руденко, открывая созванное на этот раз в Москве заседание Высшего ученого совета мира, напомнил основополагающие идеи современного общества, заложенные такими корифеями мысли, как Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ленин. Указав человечеству необозримые пути прогресса, идеи эти рождают для грядущих поколений новые проблемы, решение которых сделает беспредельным завоевание Разумом природы.
В начавшейся дискуссии приняли участие многие видные умы всех континентов, затрагивались самые различные пути развития цивилизации. Дошла очередь и до устремления людей в космос, к далеким звездам. Тогда-то президент Высшего ученого советаk мира и предоставил очередное слово звездолетчику Роману Васильевичу Ратову.
Глядя на его седую голову, возникшую на видеоэкране, Вилена покосилась на Арсения – ведь таким он представился ей в первые минуты возвращения на Землю.
Роман Васильевич, опираясь на названные Руденко идеи Маркса и Ленина, напомнил Высшему ученому совету слова Циолковского о том, что Человек должен расселиться в космосе, что Земля – колыбель его цивилизации, но нельзя вечно оставаться в колыбели. Планета Гея вполне пригодна для заселения. Уже подготовлен проект Великого рейса для переброски на Гею одного миллиона человек. Конечно, это не решает проблемы перенаселения Земли, уже не грозящей человечеству благодаря другим достижениям его цивилизации, но открывает людям дорогу во вселенную, где неизбежно будут возникать дочерние человечества Земли. Для проектируемого рейса понадобится армада звездолетов, состоящая из нескольких отрядов. Во главе каждого встанет один из опытных звездолетчиков, уже совершавших сверхдальний космический перелет. Технические достижения Земли, овладение вакуумной энергией и опыт нескольких звездных рейсов вселяют уверенность в том, что замысел этот осуществим. Человек выйдет к звездам, чтобы жить среди них!
Рядом с Виленой и Арсением сидел Петя тен-Кате, Во время выступления Ратова-старшего он страшно волновался. И когда академик Руденко объявил, что с проектом использования ресурсов земного шара, на котором можно изыскать для людей еще большие жизненные просторы, выступит инженер Питер тен-Кате, Петя вдруг сорвался с места и побежал по проходу вниз.
Вилена и Арсений удивленно переглянулись. Они были уверены, что докладывать Совету будет отец Пети, прославленный Питер тен-Кате, отгородивший ледяными дамбами немало морских отмелей.
Академик Руденко тоже не ожидал, что на его приглашение к трибуне устремится молодой инженер Питер тен-Кате, а не старый, который медленно пробирался между рядами, седой и тучный, страдающий одышкой.
Петя взбежал на кафедру и сразу заговорил:
– Я сейчас уступлю место своему отцу. Он деликатен и не скажет с нужной прямотой самого важного. Я подсчитал, сколько стоит доставка на Гею миллиона человек, сколько стоит переброска туда одного человека. В прежние дикие времена войн и массовых преступлений подсчитывали, сколько стоит убить. И тратили умопомрачительные средства для осуществления планов антигуманизма. Сейчас совсем иное. Дело, конечно, не в деньгах, забытых в большинстве частей Объединенного мира, а в затратах труда. И оказывается, что затрата труда для создания звездной армады Великого рейса на Гею могла бы соперничать лишь с чудовищными тратами наших безумных предков на преступные вооружения.
– Вот это удружил! – буркнул Вилене Арсений.
– Мы вправе говорить об этом, поскольку можем сравнить эти траты с другими, дающими людям возможность привольнее жить. С тратами на создание искусственной суши за счет океанов. Мы можем совместить земной опыт создания ледяных плотин, которыми занимался мой отец, с тем, что нам привезли с Этаны участники рейса «Жизни-2», то есть с достижениями другой цивилизации. Я кончил. Вывод будет не в пользу Великого рейса.
Петя тен-Кате отправился обратно на свое место, рядом с Ратовыми, а на трибуне его сменил добравшийся наконец до нее Питер тен-Кате-старший.
Петя сел рядом с Виленой и светло улыбнулся Арсению, как будто не он только что усомнился в необходимости переброски части населения Земли на Гею.
Арсений опустил глаза. Он слушал отца Пети.
Питер тен-Кате-старший педантично рассказал об опыте создания ледяных плотин, которые позволили увеличить площадь суши во многих приморских странах. Потом перешел к проекту промораживания океанов до дна – созданию ледяных монолитов, которые можно было бы превратить в новую сушу. Главное в проекте – и это отличало его от метода протостарцев – было то, что часть океана замораживалась в виде ледяного купола, а не целиком на всю глубину. Купол, упираясь в дно, отгораживал прикрытую им воду от океанской, благодаря чему всплыть не мог. Важным отличием было и то, что поверхность материка должна быть не ледяной, как на Этане, а покрытой теплоизоляционным слоем. Поверх его предстояло намыть ил, поднятый тут же со дна океана. Ценнейшие белковые вещества, оседавшие миллионы лет в его глубине, сделают почву плодородной. На цветущих материках с лесами, полями и реками привольно расселится так много людей, что человечеству нет никакого смысла задумываться об опасном переселении хотя бы и небольшой его части на далекие планеты вселенной.
Вилена, поглядывая то на Петю, то на Арсения, подумала, в какой гигантский круг всеобщих интересов вовлечены ныне люди на Земле. Сейчас о глобальных проблемах задумывается каждый, а в ее время о них размышляли лишь отдельные специалисты. Личное теперь еще больше, чем раньше, переплетается с общественным. Неизвестно, что больше волнует сейчас Петю тен-Кате: объявленная им война против Великого рейса на Гею или состояние его Виленоль после перенесенной ею «операции памяти»?
Арсений не остался в долгу у Пети. Он тоже спустился к трибуне, получив по микротелефону от академика Руденко разрешение выступить.
– Что предлагают нам вместо Великого рейса? – уверенно начал он. – Уродование родной планеты? На ней все увязано самой природой. Заморозь океаны, лиши Землю прежнего зеркала испарения – и засохнут пышные заросли на старых материках, в пустыни превратятся ныне цветущие края. Цивилизация, развиваясь, порой наносит природе страшный вред. Вспомним отравление и засорение атмосферы, загрязнение водоемов. Сколько поколений трудилось, чтобы исправить промахи предков! Чего же хотим мы сейчас? Перекроить географическую карту, пренебрегая физической географией? Нет! Лучше строить эфирные города по Циолковскому, наступать на беспредельные просторы космоса. Там ждут людей прекрасные и необжитые планеты. Что хорошо протостарцам Этаны, не помнящим родства, или личинкам-эмам на Реле, то неприемлемо людям, любящим свою Землю такой, какая она есть! – И Арсений вернулся к Вилене.
И неожиданно для всех выступила старая Авеноль.
Она обрушилась на всех «прожектеров».
– Разве снова испугались, что Земля перенаселена? – спрашивала она. – Все здесь говорили, что нет. Нужны еще большие просторы? А почему не вспомнить океаны, занимающие три четверти поверхности планеты? Почему надо бежать с Земли или уничтожать океаны, вместо того чтобы приспособить для жизни людей огромную новую среду обитания, куда не надо ни лететь десятилетиями, ни строить ее изо льда? Современная наука в состоянии создать фильтры, позволяющие отделять от воды кислород, нужный человеку. Человек, находясь под водой, с помощью фильтрующих пленок сможет дышать растворенным в воде кислородом. Приволье для грядущих поколений – в заселении водных просторов, не требующем ни космических кораблей, ни холодильных установок. Я старая женщина, но больше половины жизни провела под водой. Пусть убедит это слушающую меня сейчас во всем мире молодежь – в океанах можно жить и быть счастливым!
Остальные ораторы еще долго обсуждали различные направления развития человечества. В числе выступавших был и доктор Иесуке Матсумура. Несмотря на то что он сам был звездолетчиком, он проявил себя прежде всего жителем Японских островов. На его взгляд, эти острова первые нуждались в соединении их в единый материк, частично ледяной, частично естественный. Он предложил на первых порах заморозить лишь Японское море. Это, как ему казалось, не вызовет изменений климата Земли, но сделает целый народ еще счастливее.
Высший ученый совет Объединенного мира создал несколько комитетов, в том числе Космический, которые должны были всесторонне изучить те или иные вопросы.
В Космический комитет вместе с Романом Васильевичем Ратовым и Иваном Семеновичем Виевым вошли Арсений с Виленой, а также Франсуа Лейе, Карл Шварц, Альберто Рус Луильи, Матсумура и другие звездолетчики.
Петя с отцом вошли в Комитет новой суши, Авеноль – в Океанический.

В саду, кроме яблонь, цвела черемуха. Вилена все оглядывалась, ища ее глазами. А Петя сразу нашел ее по горькому аромату.
Веселой гурьбой пришли они сюда прямо с заседания Высшего совета. Недавние споры были забыты и ничем не отразились на отношениях друзей. Для всех этих людей показалось бы диким перенести свои разногласия по вопросу обретения людьми новых просторов на отношения друг к другу.
Вилена шутя поддразнивала Петю, что ему придется теперь жениться на древнейшей старухе, которая пробуждена в сознании Виленоль. Петя хохотал и обменивался с Арсением шутливыми тумаками.
Авеноль с улыбкой наблюдала, как резвится молодежь.
Так и вошли они в сад Института жизни, подошли к веранде.
Петя удивился, что Виленоль не выбежала к нему навстречу – она не могла не слышать их веселых голосов. Да и ее силуэт был отчетливо виден в проеме двери на веранду.
Они подошли к Виленоль. Она стояла чем-то рассерженная. Из-за ее плеча был виден Ан.
Виленоль сказала Пете, что не хочет его видеть.
Петя остановился ошеломленный, уничтоженный.
Сам не свой слушал он слова этанянина, ставшего на сторону «звездной сестренки».
Петя недоумевал. Разве он поступил дурно, отстаивая свои убеждения?
– Я не хочу тебя больше знать! – донесся из глубины веранды голос Виленоль.
Даже голос ее казался чужим.
Что это? Виленоль подменили?

Часть вторая
Виленоль

В затихшем воздухе берез
Струятся ветви золотые…
А. Блок

Глава первая. Следы предшественников

– Ты не можешь отправиться в такое путешествие, дорогой Ан! – воскликнула Виленоль.
– Поверь, звездная сестричка, это очень важно, необходимо, даже полезно мне сейчас, – возражал Ан.
– Только если я буду подле тебя! – настаивала Виленоль.
Молодой человек с выпуклым лбом, укрывшийся за скелетом динозавра, наблюдал за тощей фигурой этанянина, которого сопровождали низенький японец в очках и быстрая в движениях девушка с особенным, устремленным взглядом темных глаз.
Эти три посетителя Палеонтологического музея Академии наук спорили около черепа бизона, жившего сорок тысяч лет назад в Якутии. Во лбу его было ровное отверстие с вмятиной вокруг. Японец объяснил, что пуля расплюснулась при ударе о лобовую кость, пробив ее прижатым к ней воздухом. Рана начала зарастать. Значит, ранение было прижизненным.
– Сорок тысяч лет назад? – изумился Ан. – Насколько я узнал, изучил, понял вашу историю, в то время на Земле еще не было огнестрельного оружия.
– Ты прав, внимательный Ан. Это первый из следов твоих предшественников на Земле, Еще на звездолете я обещал показать их тебе.
– Я должен, обязан, горю желанием увидеть и все остальные следы!
– Так отправимся в кругосветное путешествие! Самолет нам выделен, – предложил японец.
И тогда запротестовала Виленоль.
– Я поеду с тобой, дорогой Ан, чтобы всегда быть рядом, – объявила она.
– А как же твой театр и оживление исторических сцен?
– Важнее дать тебе кровь… а может быть, и больше.
Молодой человек от скелета динозавра незаметно проскользнул к выходу.

В серый, дождливый день, прикрывший лондонские улицы сплошным потоком мокрых зонтов, никто не обратил внимания на безволосого приезжего с огромными глазницами на безбровом лице, входившего в сопровождении европейской девушки и японца в один из британских музеев.
Они остановились перед черепом неандертальца, найденного в свинцовом руднике Брокен-хила в Родезии и жившего около сорока тысяч лет назад.
В черепе было ровное круглое отверстие на виске. И без каких-либо трещин. Так пуля пробивает стекло. Правой височной доли не сохранилось, как и бывает при пулевом ранении навылет.
– Протостарцы не изучают, не знают, не помнят прошлого. Они даже уничтожают его в своей памяти. Насколько поучительнее у людей, – сказал эта-н$шин.
Виленоль радовалась всякому интересу Ана к окружающему. Это благотворно сказывалось на его здоровье.
Сама же она выглядела усталой и печальной. Напрасно она надеялась, что смена впечатлений отвлечет от того, что так ее гнетет.
Английская погода соответствовала ее настроению.
Виленоль вышла из музея с опущенной толовой. Она не заметила за углом насквозь промокшего молодого человека. Он старался ни в коем случае не попасться ей на глаза.

В пестром городе древних мечетей, сохранившем старинный восточный колорит, Матсумура знакомил Ана и Виленоль с памятниками древнейшей на Земле цивилизации – шумеров. Она появилась «взрывоподобно». Дикие племена тысячи лет назад вдруг стали заниматься земледелием, скотоводством, строить прекрасные города, обрели письменность. Сами шумеры так объясняли свою историю: «…из той части Персидского залива, что примыкает к Вавилону, появилось животное, наделенное разумом. И оно называлось Оанном. Все тело животного было, как у рыбы, а пониже рыбьей головы у него была другая, как у человека. Существо это днем общалось с людьми, но не принимало их пищи; и оно обучило их письменности, и наукам, и всяким искусствам. Оно научило их строить дома, возводить храмы, писать законы и объяснило им начала геометрии. Оно научило различать семена земные и показало, как собирать плоды».
Матсумура отыскал клинописную табличку с этой записью шумеров и еще древнее изображение неведомого существа. Все это хранилось когда-то в библиотеке царя Асурбанипала.
На изображении, если отбросить стилизацию, можно было узнать человека, облаченного в скафандр. Шумеры сравнили эту одежду с рыбьей чешуей.

Из экзотического восточного города неутомимый Матсумура «перенес» своих спутников в Мексику. Здесь друзей встречал Альберто Рус Луильи, Он обещал познакомить их с открытием своего прапрапрадеда, знаменитого археолога, носившего то же имя.
В густой сельве, в непроходимых зарослях, обнаружен был древний город майя с великолепными храмами, величественными пирамидами… Его назвали Паленке.
На вершине одной из пирамид высился изящный «Храм надписей». В недрах этой пирамиды прапрапрадед Альберто Рус Луильи нашел гробницу, поразив тем научный мир. Ведь древние майя в отличие от египтян не хоронили своих знатных людей в пирамидах. Однако открытие мексиканского археолога оказалось еще более значительным. Четыре года пробивался неистовый ученый по заваленным камнями коридорам к гробнице неизвестного вождя или жреца.
На пороге ее оказались скелеты шести юношей и девушки, принесенных в жертву при церемонии погребения. Гробница была прикрыта надгробной плитой с изображением, в котором впоследствии разобрали чертеж ракеты с сидящим в ней космонавтом. Он полулежал в мягком кресле, готовый к взлету, руки его покоились на рычагах, ноги на педалях, за его спиной двигатель извергал пламя.
Когда плита была поднята, под нею оказался саркофаг в форме ракеты. В нем сохранились кости, череп и частички распавшейся за более чем тысячелетие нефритовой маски. Ее удалось восстановить.
И вот столетия спустя звездолетчик Альберто Рус Луильи с Аном, Виленоль и Матсумурой отправился в Паленке. Вместе с ними он спустился по освобожденным теперь лестницам и коридорам пирамиды к саркофагу. Матсумура наблюдал за реакцией своих подопечных.
Войдя первой в гробницу, Виленоль вскрикнула, отскочив в сторону. Она почти наступила на изображение сидящего в ракете космонавта. Резной по камню чертеж был выполнен великолепно. Но особенно поражена была Виленоль маской захороненного, которую их друг мексиканец специально доставил сюда.
На нее смотрело удивительное лицо – с огромным носом, тонкими губами и выразительными, едва ли не живыми глазами.
Что-то странное, неземное чудилось в чертах маски.
– Обратите внимание на нос! – указал Матсумура. – Он начинается выше бровей! Разделяет лоб на две части. Носолобый! Извините, но я не знаю на Земле расы с такой отличительной чертой.
– Неужели инопланетянин? – прошептала Виленоль.
– Отмечаю, свидетельствую, заверяю – на меня, на моих собратьев с острова Юных, на этанянина он непохож, – заметил Ан.
– Возможно, что это не пришелец из космоса, а далекий их потомок, – заговорил японец. – И изображение на надгробной плите – символ его космического происхождения. Недаром иероглифы, обрамляющие изображение, расшифрованы как космические символы. Может быть, современники погребенного и не летали на ракетах, но помнили, что полеты связаны с высоким происхождением того, кого они хоронили.
– Кстати, – вступил Альберто Рус Луильи. – То, что в этих местах летали по воздуху многие тысячи лет назад, – несомненный факт, в чем я постараюсь вас убедить.
Виленоль чувствовала, что она по-настоящему увлечена. По сравнению с огромностью раскрывающихся перед нею тайн ее собственные невзгоды показались ей мелкими, ничего не значащими.
После Ана и его друзей в гробнице с каменным чертежом побывал крутолобый молодой человек. Он долго и грустно смотрел на загадочную маску, и ему казалось, что с мудрым пониманием его безграничной печали смотрел на него неведомый вождь, жрец или пришелец, похороненный здесь.
Без обычных предосторожностей выходил из «Храма надписей» крутолобый молодой человек. Он был весь под впечатлением виденного в склепе.
Виленоль в последний раз оглянулась на пирамиду и изменилась в лице.
Друзья даже испугались за нее.
Однако Виленоль звонко засмеялась и стала уверять своих спутников, что в жизни своей не видела ничего более интересного. И она готова лететь хоть к самим звездным пришельцам.
Никто не подумал, что настроение Виленоль вызвано не только слезами тех, кто когда-то побывал на Земле.
И друзья полетели. Сначала в соседнюю Колумбию взглянуть в одном местном музее на золотой самолетик, который, очевидно, был украшением жреца или другой видной персоны – современника «носолобого», захороненного в пирамиде «Храма надписей». Эту вещицу изучали, сравнивали с птицами, рыбками, насекомыми, даже с чертежами самолетов, наконец, испытывали в аэродинамической трубе и признали моделью летательного аппарата.
Матсумура, зная обо всем этом, запасся чертежом самолета двадцатого века и показал, как точно ложится золотой «амулет» на конфигурацию вычерченного самолета.

Особый сюрприз приготовил гостям Альберто Рус Луильи. Он предложил им сесть в старинный самолет, на котором здесь совершали прогулки туристы-путешественники, и взглянуть на побережье с высоты.
На этом самолете они подлетели к побережью Южной Америки со стороны Тихого океана, в районе Писко. На горном склоне сверху открылся гигантский знак в виде трезубца, указывающего путь через горы.
– Заметить этот знак тысячелетней давности можно только с большой высоты, – сказал Луильи. – Кто его мог видеть в древности? Для кого и кем он был создан?
Самолет, следуя намеченной трассе, полетел через горы. Внизу мелькали руины былой цивилизации. Горы были непроходимы, но через них тянулась странная прямая линия. Обрываясь в ущельях, она возобновлялась на горных хребтах, увлекая все дальше и дальше в глубь горной страны.
И она вывела самолет в каменистую пустыню Наска.
С высоты путники увидели странные фигуры земных и неземных животных, размерами превышавших сотни метров.
– С поверхности земли их не различить, – опять заговорил Луильи. – Но тем не менее они были выложены тысячелетия назад для неведомой цели.
– Они походят на посадочные знаки! – вставил Матсумура. – Но для кого? Древние американские цивилизации не знали не только самолета, но даже колеса!
Однако наибольшее потрясение испытали Виленоль и ее друзья, когда их самолет приземлился в неприветливой каменистой местности.
Кто-то в древности провел здесь каменные дороги. Они ничего не соединяли, начинались с пустого места, обрывались перед пропастью. Эти дороги пересекались лучами прожекторов, подобно посадочным полосам на аэродромах времен расцвета винтовой авиации.
Самолет старинной конструкции, требующий особенно хороших дорожек, легко опустился на древнюю многокилометровую плиту, словно специально для того и сделанную.
Виленоль, а следом за нею Матсумура, Альберто Рус Луильи и, наконец, Ан вышли на каменистую дорогу, ровную, как стол, приподнятую над острыми бесформенными камнями пустыни.
У Виленоль захватило дух еще при начале посадки. Она и теперь не могла как следует вздохнуть. От мысли, что она в том месте, где выходили из неведомых машин неведомые существа, летавшие на своих машинах над землей, когда ее предки орудовали еще дубинами в лесу, у ней даже закружилась голова. Были ли эти существа людьми или только походили на них?
Она огляделась, словно отыскивая их, и остановилась взглядом на Ане.
– Я здесь, – улыбнулся этанянин. – Мне теперь кажется, что я не первый, не единственный и не самый странный из тех, кто прилетел на Землю из космоса. Но я первый, кого люди сами привезли к себе– Первый! Конечно, первый! – засмеялась Виленоль.
– И я первый, кому дочь Земли отдала часть себя, чтобы он жил, мыслил, наблюдал, – закончил Ан.

После пустыни Наска путешественников доставили к высокогорному озеру Тикикака. Здесь они расстались с Луильи.
Еще в историческое время озеро было морским заливом. Но поднятие Анд вознесло за облака часть суши вместе с заливом, и оно превратилось в озеро.
Путники осматривали остатки древнего мола. Поодаль виднелись руины старинного комплекса храмов Каласасава близ местечка Тиагуанако. Рядом стояли удивительные Ворота Солнца.
– На них изображен инопланетный календарь. В году двести девяносто дней, а месяцев двенадцать, – сообщил японец, указывая на иероглифы в орнаменте.
– Так ведь это же календарь Этаны! – взволновался Ан. – Наша планета делает двести девяносто вращений за время одного оборота вокруг светила. Правда, у нас спутника Луны нет, но зато у нас дюжинный счет.
– Извини нас, друг Ан. Не потому ли в десяти циклах из двенадцати, изображенных на Воротах, по две дюжины дней, а в двух – по одному добавочному дню.
– Этаняне старались свести все к дюжинам. Но как мог попасть календарь Этаны на Землю? Не пойму, не догадываюсь, не могу объяснить, – сокрушался Ан.
– Может быть, кто-то побывал до землян на твоей планете, – предположил Матсумура. – И я подозреваю кто. Его звали на Земле Кон-Тики. Он, по преданию, прилетел с другой звезды, создал здесь государство инков, построенное на удивительных для людей того времени началах: труд был обязателен для всех (даже «первый инка» трудился на отведенном ему поле), общепринятым было презрение к богатству, золото использовалось только тогда, когда требовались его особые свойства, хлеб был бесплатный для всех. Каждый, дожив до пятидесяти лет, мог больше не трудиться и поступал на иждивение общины. Работающие на рудниках обретали такое право раньше. Впоследствии все это забылось.
– Увы, это не наши принципы! – вздохнул Ан. – Это ваши теперешние принципы, основа вашего нового общества, отличительная особенность Земли. Как жаль, что никто из протостарцев Этаны, видевших Кон-Тики на моей планете, ничему не научился у него, а теперь и не помнит его.
– Нельзя жить без памяти… Потому люди и ищут следы пришельцев, побывавших на Земле.

С Анд путешественники перелетели на одинокий и загадочный остров Пасхи, «остров устремленных вдаль взглядов», как местные переводят его название. С берегов острова в океанскую даль вечно смотрят исполинские статуи, неизвестно кем и для чего поставленные здесь. Чужепланетные их лица как бы говорят о том, что они не дело рук людей. Недаром в преданиях местных жителей говорится о небесных пришельцах…
Такие же предания были и в Южной Америке, и в стране древних майя. Всюду говорилось, что когда-то Сыны Солнца (у ацтеков – Кетсалькоатль, у майя – Кукулькан, это одно понятие на разных языках – Пернатый, Летающий бог-змея, у инков – Кон-Тики, Сын Солнца, Солнечный) спускались с неба с громом без огня и учили людей знаниям и человеколюбию, потом улетели, пообещав вернуться…
С острова Пасхи Матсумура с друзьями перелетели в пустыню Сахара, на плато Тассили, в скалы Сефара, напоминавшие руины гигантского города. Эти скалы, иссушенные ветрами, обожженные солнцем, хранили бесценные сокровища прошлого.
Японец провел путников к хорошо известному ему месту. Он плеснул на скалу водой, и на камне проступило древнее наскальное изображение водолаза или космонавта в скафандре с герметическим шлемом, с широким воротником, в который легко прошла бы голова, в одежде, спадающей вертикальными складками. Во всем облике изображенного чувствовалась загадочная мощь.
– Великий бог марсиан! – воскликнул Ан. – Знаком с ним еще со звездолета!
Японец улыбнулся:
– Я никогда не расстаюсь с этим рисунком.

На этот раз молодой крутолобый человек ожидал путешественников на родине Матсумуры, в тесном городе, где дома продолжали беспредельно расти вверх, где по улицам нельзя было протолкнуться, хотя транспорт и ушел под землю, в трубы. Поэтому молодому человеку легко было остаться незамеченным и наблюдать издали за Виленоль и ее спутниками.
В музее Токийского университета Ан еле передвигался на своих тонких ногах – он слишком устал от путешествия и впечатлений. Виленоль не на шутку встревожилась за него. Но даже он вскрикнул при виде каменной статуи:
– Это же Великий бог марсиан из Тассили! Тот же шлем, тот же воротник, тот же скафандр!
– Посмотри еще рядом, – посоветовал Матсумура. – Ты увидишь, внимательный Ан, скульптуру столь же древнюю, но на ней отчетливее проработаны очки, которые и ты поначалу носил на Земле, герметический шлем, орнамент скафандра…
– Помню, добрый доктор. Ты говорил на «Жизни-2» о спиралях как о средстве информации, как об едином символе для всех живущих во вселенной и наблюдающих всюду спиральные галактики.
– Тогда я молчу, внимательный Ан.
– Я узнаю, доктор, эти статуэтки! По твоим рассказам, рисункам, фотографиям! – Ан указал на соседнюю витрину. – Я забыл, как ты называл их…
– Догу. В переводе с древнего это значит…
– Одеяние, закутывающее с головой. Это я слышал от тебя, уяснил, запомнил. Они сделаны людьми, не знавшими металла.
– Да, предшественниками японцев, еще в каменном веке. Пять тысяч лет назад. И тем не менее посмотри, с какой тщательностью воспроизведены все детали космического костюма, даже фильтры для дыхания, люки для осмотра механизмов, крепления этих люков.

Возвращались в Москву, но остановились в Индии, чтобы посмотреть на подлинные письмена, в которых тысячелетия назад описывались летающие огненные колесницы – виманы.
«Сильным и прочным, – возглашал санскрит, – должно быть его тело, сделанное из легкого металла, подобное большой летящей птице. Посредством силы, которая приводит в движение вихрь, колесница развивает силу грома… и она сразу превращается в жемчужину в небе».
Под впечатлением всего прочитанного на древнем санскритском языке, которым прекрасно владел японец, Виленоль, Матсумура и Ан вышли из прохладного полумрака бывшего храма под солнечные лучи. Все, кроме Виленоль, сощурились – она кого-то высматривала. И, так же как в Паленке, ее щеки залились вдруг густым румянцем.
Виленоль хотела и не смела себе верить – это был Петя!
– В Москве вас люди заждались, – сказал ей японец.
– Может быть, не только там, – загадочно ответила Виленоль.
Добрый Ан ничего не понял. Японец тоже.

Глава вторая. Тени минувшего

Виленоль приехала в лесной домик к Ратовым на «малый концерт Вилены» задолго до назначенного времени. Арсений еще не возвратился из звездного городка. Дома была только Вилена.
Она восхищалась своей внучатой племянницей, ее «подвигом зрелости», ее вспыхнувшим сценическим талантом, побывала уже на репетициях в театре, где ради новой артистки, признав ее необыкновенное мастерство, возобновляли старинную пьесу. И для Вилены среди ее новых современников самой близкой стала Виленоль.
Они были как сестры. И, как старшая сестра, Вилена, встретив Виленоль и усадив ее рядом с собой на ступеньки веранды, задушевно спросила:
– Так вот, сестренка моя из будущего, откройся мне! Почему мы так сурово обошлись с Петей тен-Кате?
Виленоль смутилась, покраснела, потом оправилась:
– Он предательски повел себя – выступил против Великого рейса, против своих и моих друзей.
– Ах вот как? А ты не подумала, что никто из этих друзей не переменил своего отношения к Пете тен-Кате? Он ведь ничего другого не хотел, кроме блага человечеству.
– Не надо меня уговаривать! – запротестовала Виленоль.
– Может быть, найдем причину? – предложила Вилена.
– А как? – удивленно взглянула на нее Виленоль.
– Рассказывай.
– О чем?
– Все, что теперь помнишь о своей прапрабабке.
– Об Аннушке? Но я ничего о ней как следует не знаю.
– Как так ничего не знаешь? У меня тоже пробуждали генную память. Мне снились сны… сны из далекого прошлого… Тебе не снятся?
– Нет. Я просто кое-что помню – Давай попробуем представить себе жизнь твоей Аннушки Иловиной.
– Право, я не знаю… Все так смутно…
– Так что ты помнишь о ней… самое далекое?
– Помню подвал… Окна под сводчатым потолком, а на нем разводы мокрых пятен. В окнах – серый колодец…
– Это внутренний двор дома, – решила Вилена. – Ну еще?
– Помню, что было весело, а почему – не знаю. Часто пар стоял в подвале. Помогала маме стирать…
– Это Аннушка помогала, а не ты.
– Ну конечно! И помню еще отца… разного…
– Как это так разного?
– Сначала в кепке, усталого… от него пахло машинным маслом… Наш город он называл Питером.
– На заводе работал.
– Потом веселый такой, в матросской бескозырке, в тельняшке… Братик Андрюша все примерял тельняшку, а я – бескозырку… перед зеркалом.
– Не ты, а Аннушка.
– Прости, все путаю. И помню того же отца в бескозырке, но с пулеметными лентами крест-накрест на груди. Говорил, что буржуям – амба и еще про Зимний…
– Это очень интересно. Значит, он был не только современником Великой Октябрьской революции, но и ее участником.
– Помню его лицо. Была в нем и гордость, и строгость, и пыл борьбы. Хорошо помню потому, что все старалась перед зеркалом передать его выражение.
– Так вот когда в твоей Аннушке начинали пробуждаться ее способности!
– Я не знаю… И снова помню отца. В кожанке, в скрипучих ремнях. И все плакали…
– Значит, уходил на фронт, – заключила Вилена. – Гражданская война.
– Вспоминаю уже не подвал, а огромную пустую комнату, нетопленную… На потолке фигурки крылатых мальчиков. Интересно было заставлять братика Андрюшу принимать такие же позы.
– Режиссерские замашки?
– Ну что ты!.. Прежняя барыня проходила мимо бывшей своей гостиной с задранным носом, на нас и не смотрела… а раньше посылала меня за извозчиком.
– Значит, в том же доме переехали… прачкины дети…
– Интересно было представлять эту барыню перед зеркалом. Братик и мама смеялись.
– Определенно актерские замашки. А барыня? Тоже смеялась?
– Тоже. И совсем не сердилась. Помню, как учила и хвалила меня за произношение и понятливость. Артисткой она была.
– Это уже факт биографии! И что еще?
– Потом очень смутно… Ведь каждый, если начнет вспоминать свое прошлое, увидит лишь несвязные картинки… И еще засели у меня в памяти стихи.
– Прочитай.

О ветер города, размеренно двигай
Здесь неводом ячеек и сетей,
А здесь страниц стеклянной книгой,
Здесь иглами осей,
Здесь лесом строгих плоскостей,
Дворцы-страницы, дворцы-книги,
Стеклянные развернутые книги.

– Постой, постой! Это уже совсем другое время! Судя по всему, это описание новой Москвы! Это, пожалуй, вторая половина двадцатого века. Ты попросту не можешь этого помнить.
– А я помню. И даже скажу, чьи это стихи, где их слышала. Это Хлебников! И читали их в Брюсовском институте, куда я бегала из студии Художественного театра послушать поэтов.
– Хлебников? Двадцатые годы! А описана в стихах Москва семидесятых годов. Это же проспект Калинина, построенный чуть ли не полвека спустя. Дома в виде развернутых книг. Стекла – строчками… Иглы высотных зданий!..
– Я сама не знаю, – смутилась Виленоль. – Я ведь только вспоминаю. Говорят, что поэзия и фантастика – сестры. Видимо, поэт угадал замыслы будущих зодчих…
– Ваятелей лица эпох! – подхватила Вилена. – Но это значит, что твоя Аннушка, очевидно, перебралась с родными уже в Москву.
– Да, да, конечно! Москва! Шум, суета, звонкокопытные лихачи и лохматые увальни-битюги. Трамваи, до одури звенящие и переполненные… И все люди торопятся…
– Да, так и описывают Москву тех времен.
– А потом огненная река льется в подставленный ковш. И во все стороны летят веселые искры. Ярко так!
– Завод?
– И брат мой уже инженер.
– Аннушкин брат Андрей Михайлович Иловин. Должно быть, она с ним уехала. На Урал.
– Почему на Урал? – удивилась Виленоль.
– Я ведь изучила все, что могла, о жизни Ильина, когда унаследовала его память Мой Ильин встретился с твоей Аннушкой на Урале, где она играла на клубной сцене. На первых ролях была.
– Ой, помню, помню! Миша Ильин! Приехал из Ленинграда к родным. Так все быстро, случилось…
– Да, Аннушка твоя стремительная была. Разом выскочила замуж…
– И мы вместе отправились в Москву… за своим будущим!
– Это ты хорошо сказала – «за будущим»!.. И что же у тебя всплывает в памяти?
– Вокзалы… набитые пассажирами залы, теснота, узлы, чемоданы, чьи-то беды, горести… Пожалуй, я тогда на людское горе больше всего насмотрелась.
– Не ты, а Аннушка.
– Это теперь все равно. Ночевали мы среди узлов, в грязи. Негде нам с Мишей было остановиться… Иной раз на ночь всех выгоняли из помещения. Приходилось «гулять»… Картинки ночной Москвы так и вспоминаются, будто вчера виденные. Костры на улицах… можно погреться. Рельсы трамвайные меняли. Задушевный разговор с рабочими… шуточки… И поддерживали они нас с Мишей…
– Ильин обивал тогда пороги учреждений, это я выяснила… Впервые знакомил со своей теорией микрочастиц, хотел завоевать весь мир!
– Аннушка тоже хотела. Как удивились в Художественном театре, лучшем театре столицы, когда провинциалка попросила дать ей роль Анны Карениной в только что появившейся пьесе по роману Льва Толстого!..
– Можно себе представить! – улыбнулась Вилена. – И тебе дали сыграть? – тоже забыв, что речь идет о далекой по времени Аннушке Иловиной, спросила она.
– Должно быть… Я помню совсем пустой зал… в нем несколько «художников», как называли тогда актеров Художественного… Аплодисментов не было. Только знаменитый артист, игравший Вронского, шепнул: «В вас, Анна Михайловна, что-то есть!» В фойе потом главная исполнительница роли Карениной обнимала меня, сулила будущее… Так и приняли мою провинциальную Аннушку в Художественный театр.
– Говорят, редчайший это был случай, – подтвердила Вилена. – Но был!.. А что еще вспомнишь?
– Госпитали… выступления перед ранеными… или прямо перед солдатами на передовой. И бомбежку на фронте помню… И еще помню бомбежку Москвы… С крыши все хорошо видно. Прожекторные лучи пересекаются на сверкающей фигурке игрушечного самолета… Только он был не игрушечный, а страшный… С крыш сбрасывали зажигалки… Они плевались злыми искрами, совсем не такими, как на металлургическом заводе… А в одном госпитале застала я, то есть моя Аннушка, своего Мишу Ильина…
Вилена не выдержала, перебила:
– Нога у него была в гипсе и подвешена на блоках.
– И ты помнишь! – обрадовалась Виленоль.
– Так ведь это я лежал, – шутливо ответила Пилена. – Но я больше помню мысли Ильина о теории микрочастиц, чем то, что случилось с ним в жизни.
– Эти мысли у него были записаны в тетрадях. Он привез их в папке, приковылял ко мне на костылях. Так и вижу его, чуть смущенного, почему-то с виноватой улыбкой на лице…
– Он приехал к жене в город, куда был эвакуирован театр, – пояснила Вилена.
– А потом он, уже без костылей, прощался на перроне. Снова возвращался на фронт…
– И уже больше не вернулся. Погиб под Берлином. Погиб, чтобы жить в своей идее, которая перешла по наследству ко мне… – печально заключила Вилена.
– Й больше уже ничего не помню. Знаю только, что мечтала о ребенке…
– А больше ты и помнить не можешь. Ведь генную память мы с тобой и от Ильина и от Иловиной наследовали через этого их ребенка.
– Да, конечно, так… – вздохнула Виленоль.
– Но ты еще одного весьма важного не прочувствовала, моя сестренка.
– Что же еще? Я вспомнила все основные картинки…
– Но ты не вспомнила черт характера, которые передались тебе вместе с талантом от Аннушки.
– Какие же?
– А вот это очень важно. Не ты, Виленоль, могла крикнуть Пете тен-Кате, что он предатель… и что ты больше не хочешь его видеть!
– Кто же кроме меня? – спросила Виленоль, пряча глаза.
– Твоя Аннушка, современница совсем других отношений между людьми, каких никогда не понимала ее праправнучка. И эта ее праправнучка закусила удила и понесла точь-в-точь так, как это сделала бы Аннушка, которая не умела в свое время отделять личные отношения от принципиального спора.
– Ты думаешь? – отрешенно спросила Виленоль. – Значит, в Институте жизни по видео выступление Пети тен-Кате слушала… Аннушка, а не Виленоль?
– По крайней мере, встретила в саду Петю тен-Кате не Виленоль, а Аннушка, которая, при всех ее качествах, была все-таки человеком своего времени.
– Может быть, – вздохнула Виленоль.
– Ты и сама понимаешь, что так не годится! – решительно заявила Вилена. – Тени прошлого не могут затмить сегодняшнего дня. Все-таки ты не Аннушка, а Виленоль, только помнящая Аннушку. Ты не имеешь права совмещать во времени Ильина и Петю…
– Да, в тот момент мне показалось, что я изменяю своему Мише Ильину… Вот я и обрушилась на Петю…
– Узнаю!.. Твоя Аннушка стоит рядом с нами… и улыбается, глядя на нас.
– Ах, если бы я знала, как надо поступать! – воскликнула Виленоль и неожиданно расплакалась.
И тут родившиеся в разных столетиях женщины, восстанавливавшие по мелькавшим в памяти картинам жизнь другой, еще более ранней жительницы Земли, увидели идущих по дорожке бабушку Авеноль, Арсения, старика Питера тен-Кате и… его сына Петю.
Виленоль, вспыхнув, вопросительно взглянула на Вилену.
– Петя принадлежит к тем близким мне людям, – спокойно сказала Вилена, – которым я хотела сыграть на рояле, как когда-то… в незапамятные времена. Я должна узнать, как будет сейчас принята моя игра.
Виленоль стала старательно приводить себя в порядок.

Арсений расцеловал Вилену и Виленоль.
Бабушка Авеноль, сухая, черствая, бодрилась. Она старалась выглядеть подтянутой рядом со своей внучкой и юной старшей сестрой.
Все взошли по ступенькам на веранду. Арсений нажал кнопку и поднял стену – открылась комната с роялем.
Вилена села за него.
– Я перенеслась к вам из прошлого, но я буду играть еще более ранних композиторов, – сказала она. – Мне кажется, что чувства, переданные музыкой, не стареют, если, конечно, я сумею их передать. Вы скажете, как мне это удастся. Физики уже приняли меня в свою семью. Примут ли любители музыки?
И она заиграла. Заиграла, как когда-то на конкурсном концерте… Тогда она мысленно провожала Арсения в звездный полет, поняв, что только из любви к ней он избегал ее. Сейчас он был здесь, рядом… И снова была искрометной, радостной ее музыка, как на последнем туре конкурса… Она играла Бетховена, Шопена, Рахманинова…
Когда она замерла, сняв руки с клавиатуры, все долго молчали. Потом старик тен-Кате сказал:
– Нет ничего выше и прекраснее, чем давать счастье многим людям.
– Так говорил Бетховен! – воскликнула сияющая Виленоль и, взяв Петю тен-Кате за руку, потащила его в сад. – Я расскажу тебе про Аннушку, и ты поймешь все, – сказала она ему.
И она долго-долго рассказывала, как вдруг Аннушка проявила в ней себя. Возбужденные, словно очищенные музыкой от повседневности, гуляли они в лесу и в поле, за которым виднелся завод. И были счастливы.
И это, пожалуй, было высшим признанием музыки Вилены.

Глава третья. Ан и Ана

Вилена притворила за собой дверь на веранду и побежала по дорожке мимо любимой своей ели. За полем зеленели склонившиеся над речушкой деревья. На солнце сверкали окна завода.
Упругий шаг, ровное дыхание и совсем не от бега судорожно бьющееся сердце.
Вот и лес!
Как любили они когда-то втроем, с Арсением и Виленоль, бродить здесь! Виленоль умудрялась находить грибы чуть не у самой дорожки. Арсений шутливо жаловался на окулистов, что они, сняв с него очки, все-таки недолечили ему глаза, раз он не видит такую прелесть, как грибы. Вилена улыбалась. Виленоль счастливо хохотала по любому поводу, как ее Аннушка в прежней жизни…
А вот теперь Виленоль лежит при смерти в Институте жизни, у академика Руденко…
Современные люди предпочитают по поверхности земли по преимуществу ходить, а Вилене нужно было лететь! Если бы у нее были сейчас крылья Эоэллы, о которой рассказывал Арсений! Он остался в домике нянчиться с трехмесячным сынишкой Аном, а Вилена…
Наконец-то станция подземной железной дороги! Поезд, тормозя, вылетает на поверхность. По перрону идти надо шагом, и все же сердце не перестает тревожно стучать… Ярко-синий состав останавливается, гостеприимно раскрыв двери вагонов: входные – слева, выходные – справа.
Вилена вскочила в вагон и, как полагалось, прошла к мягкому креслу. Поезд сразу тронулся под уклон, набирая скорость. Непреодолимая сила ускорения мягко вдавила Вилену в сиденье, напомнив разгон при космическом полете.
Когда ускорение ослабевало и Вилена непроизвольно наклонялась вперед, кресло само собой поворачивалось на полоборота, и та же сила, но теперь вызванная торможением, снова мягко вдавливала ее в спинку… Ей казалось, что поезд непростительно часто взлетает на поверхность и останавливается, теряя драгоценные секунды.
Вилена любила старинную монорельсовую дорогу, вспоминала мелькавшие когда-то в окнах леса и перелески… Теперь в вагоне даже окон нет! А вот Виленоль не видела прежних поездов, если не считать тех, в которых ездила Аннушка. Ах, Виленоль, Виленоль!
Четверть часа назад седобородый академик Руденко заглянул через «окно дальности» к ним с Арсением в домик. Он старался быть спокойным, но его добрые выцветшие глаза смотрели в сторону. Он сказал, что ныне женщины почти никогда не умирают при родах, но… единственная оставшаяся почка будущей матери делает положение крайне серьезным. Поэтому наготове аппараты, способные заменить почку. Все будет хорошо!..
Но Вилена понимала сказанное между слов. «Окно дальности» позволяло Вилене как бы находиться в Институте жизни, куда взяли Виленоль. И все же Вилена не могла побороть в себе желание по-настоящему быть там, рядом о «сестренкой».
Наконец-то Москва!
Прохожие на улице уступали Вилене дорогу, сочувственно смотрели ей вслед.
Наконец, переведя дыхание, она остановилась у знакомого подъезда Института жизни.
Вестибюль с квадратными колоннами, отделанными, как в старину, мрамором…
Ну вот! К счастью, Петя уже здесь! Как же могло быть иначе! Он тоже не вытерпел и, так же как Вилена, примчался сюда, в Институт жизни, где находилась участница важнейшего проведенного на Земле эксперимента – симбиоза космических организмов.
Встретила Вилену и Петю в вестибюле очень старая женщина. Она была прямая и подтянутая и потому казалась строгой.
Старушка попросила подождать и пошла доложить академику.
– Кажется, я помню ее молоденькой Наташей, – сказала Вилена.
Состарившаяся современница Вилены вернулась и передала, что академик сам выйдет к ним, как только закончит обход.
– Он просил передать, – сказала старушка, – что все, что зависит От людей и науки, будет сделано.
Петя и Вилена тревожно переглянулись, стараясь не выдать охватившего их волнения.
Они стояли молча, потом Петя сказал:
– Виленоль говорила, что нет ничего прекраснее детей.
– Я с ужасом вспоминаю о планете, где никто не имеет права рождаться.
– А ведь не так давно находились ученые, которые уверяли, что Земле грозит потоп из человеческих тел.
Вилена передернула плечами:
– Выражение какое подобрали! Омерзительное!..
– И это о детях, которым принадлежит будущее.
– В будущее много дорог – и на ледяные материки, и в космос… Высший ученый совет Земли скорее всего выберет обе дороги.
– Мы с Виленоль на том и договорились. Но кто же из вновь рожденных останется на новых материках? Кто улетит к другим звездам?
– Да, кто? – отозвалась Вилена.
Они говорили о миллиардах людей, а думали об одной Виленоль, которая должна дать жизнь новому существу.
Все та же старая женщина появилась из-за колонны и сделала им знак рукой.
Она провела их по длинному коридору и вывела в сад, где пахло прелью и поздними цветами.
Они подошли к застекленной веранде. На пороге стоял старый академик с суровым и торжественным лицом. Его борода развевалась по ветру. Молчаливым жестом он пригласил пройти за собой только Петю, и Вилена осталась на веранде. Через прозрачную дверь она окинула взглядом знакомый кабинет. Книги, коллекции черепов и портреты великих ученых – Дарвина, Сеченова, Павлова и более поздних – Питера тен-Кате, Шарля де Гроота и Владлена Мельникова.
Академик отвел Петю к окну:
– В стародавние времена мужьям задавали вопрос, кому сохранять жизнь – матери или ребенку? Ныне этот вопрос бессмыслен. Не исключено, что вашей жене на какое-то время придется подключить искусственные органы вместо естественной почки, а может быть, и вместо сердца. Оно нас тревожит. Будьте мужчиной. Кстати, вас через «окно дальности» пытался разыскать ваш отец.
И академик, взглянув на веранду, где стояла Вилена, поспешно вышел из кабинета.
Старый инженер тен-Кате стоял на берегу океана. Рыхлый и полный, ссутулившийся от тяжести лет, он задумчиво смотрел перед собой.
Океан и тот, оказывается, не вечен. Люди обрекают его на замораживание. Что же говорить о самом человеке? Чего стоит его дерзость накануне неизбежной смерти?
Еще живет и бьется океан. Еще живет и бьется сердце в старом, дряхлом теле инженера.
Но застынет океан. И скоро застынут потерявшие свою эластичность артерии, дающие кровь усталому сердцу.
Последнее время старый тен-Кате часто думал о смерти. Он страдал сердцем и несчетными болезнями, которые можно было бы избежать, если бы в свое время он жил, как принято теперь. Но он не мог не быть самим собой.
По натуре своей и привычкам он принадлежал прошлому. Предпочитал ездить, а не ходить, избегал гнета ежедневной гимнастики, привык работать по ночам, потому что был всегда увлечен работой и меньше всего думал о своем здоровье.
Может быть, за семьдесят пять лет им сделано не так уж мало… Ледяные плотины изменили границы материков. Он только что приехал по осушенному дну бывшего моря, любовался «своими» польдерами, которые пока еще засевают, но скоро перестанут и застроят загородными домиками. Города-то расселяют! Зачем нужно сельское хозяйство доброго старого голландского времени, когда есть «машины пищи»!.. Старый Питер тен-Кате всегда требовал в ресторанах блюда из натуральных продуктов, хотя, случалось, не мог отличить их от синтетических.
Океанские волны разбивались у ног тен-Кате о зеленоватую стену, похожую на обледенелую набережную. Старый инженер ощущал соленый вкус на губах. Он оглянулся. Сверху видна была похожая на канал река, проходившая по бывшей отмели. Она впадала в водоем у ледяной плотины, откуда вода перекачивалась в шлюзы и в океан. «Все это стало возможным благодаря вакуумной энергии, не считая энергии… моей энергии влюбленного в дело инженера», – самолюбиво подумал старый тен-Кате.
Жизнь – это смена побед и поражений. Тен-Кате честно делал свое дело, не щадя себя. Казалось, жизнь его была долгой, но она промелькнула как сон, словно тен-Кате был заморожен в анабиозе, как старый русский академик Руденко. И вот проснулся друг его отца, проснулся таким, каким уснул. А тен-Кате в своем «трудовом сне» изнашивался. На далекой планете Этана его уже перевезли бы на материк и посадили в машину с искусственными легкими, сердцем, почками, печенью, желудком… Но он жил не на Этане, а на Земле, и ему предстояло уйти из жизни, не увидев новых материков, задуманных им вместе с сыном и японцем.
Он прожил жизнь в справедливый век. Вместе со всеми он всю жизнь думал о людях будущего. Теперь ему предстояло уступить это будущее другим. Почему? Этот сверлящий, показавшийся бы прежде кощунственным вопрос стал до навязчивости привычным, как сердечная боль.
Его отец был великим ученым. Он научил людей пробуждать память предков и даже их личность!..
Потомки! Ожить в потомке! Великий физиолог имел на это право. А его сын, строитель ледяных дамб?!
Старый тен-Кате боялся сам себе задать этот вопрос.
Ему казалось, что он придает такое значение женитьбе сына и появлению у них с Виленоль ребенка только потому, что думает о второй жизни отца-ученого в грядущем поколении. Но, может быть, где-то глубоко в подсознании у старого тен-Кате зрела мысль, что он и сам когда-нибудь увидит новый мир молодыми глазами правнука.
Узнав, что жизни Виленоль и ее будущему ребенку угрожает опасность й что ее поместили в Институт жизни, он все чаще соединялся по видеосвязи с академиком Руденко. Тен-Кате только спрашивал. Ничего не говорил. Правда, на экране говорили его глаза.
Может быть, старый академик понял многое…

Пожилая помощница академика привела Вилену в кабинет. Ланская-Ратова стояла у окна и смотрела на удивительно белую на фоне темных елей березу. Но краем глаза она заметила, что Петя подошел к аппаратуре «окна дальности», набрал кнопками нужный номер и пригласил к экрану отца. Старый голландец словно заглянул в «окно дальности» из сада. Сын сказал напрямик, что жизнь матери и ребенка сейчас в большой опасности.
– У тебя был великий дед, – начал было старый тен-Кате, но замолчал, потому что увидел вошедшего академика Руденко.
– Пришлось включить аппаратуру искусственных почек и сердца. Надобно спасти хотя бы мать, – сказал он.
«Окно дальности» погасло, словно его задернули шторой.
Вилена подошла к Пете и молча поцеловала его, потом с мольбой посмотрела на старого ученого.
Академик развел руками.
– Даже наука порой склоняется перед природой, – с тревожным смыслом сказал он.

Оставив посетителей, Руденко прошел через черную операционную в серебристую комнату искусственных органов, которые уже работали на Виленоль. От металлических цилиндров к столу, на котором она лежала, тянулись пластиковые трубки.
Молодая женщина стонала. Врачи и сестры в оранжевых халатах суетились около нее.
А Виленоль словно спрашивала глазами: «Неужели ничего нельзя сделать?»
Она повернула лицо к старому ученому и умоляюще посмотрела на него.
– Он здесь, – сказал старик, поправляя сбившуюся ей на лоб прядь. – И ваша Вилена тоже.
Виленоль через силу улыбнулась. Потом ее лицо исказилось, и она закричала.
Академик облегченно вздохнул. За жизнь нового человека боролась теперь сама Природа. А ради продолжения рода она не знает жалости…
Во время родов сердце Виленоль совсем остановилось. Никакие ухищрения не помогли заставить его биться вновь.
Всю ночь академик и его помощники не выходили из серебристой комнаты, стараясь спасти молодую мать.
Виленоль недавно помогла выжить этанянину Ану, а теперь, по капризу природы, сама уподобилась протоотарцам Этаны…
Вновь рожденную девочку назвали Аной. Вилена взяла ее к себе в лесной домик, чтобы вскармливать грудью вместе со своим сыном Аном.
Так Ан и Ана стали молочными братом и сестрой.

Глава четвертая. Кольцо в скале

Виленоль смотрела из окна своей серебристой комнаты в непроглядную ночь и вспоминала черное южное небо с удивительно низкими, яркими звездами. Она участвовала тогда в раскопках древних культур на Кавказе. Нашли много интересного, убедились, что связь между Древней Элладой и Колхидой была не только в красивом мифе.
Виленоль тогда тоже рассматривала звезды и думала о бабушке, которая летит к одной из них и… вернется молодой….
Ребята звали к костру, уверяя, что сам Одиссей одобрил бы такой маяк на скале. Но Виленоль все не шла.
Девушка с косами, звонко стуча по камням подкованными каблуками туристских ботинок, прибежала за ней.
– Ты только подумай, представь! – захлебывалась она. – Нашли!
– В самом деле поразительно, – слышался от костра солидный бас профессора, руководителя раскопок.
– Оно бронзовое, не железное, – донесся другой голос откуда-то снизу – смельчак рискнул спуститься по отвесному обрыву.
Виленоль заставили лечь на скалу, еще теплую от дневной жары. Нужно было, лежа на животе, подползти к обрыву и протянуть вниз руку. Она сделала это. Шум прибоя приблизился, он то нарастал, то замирал.
Виленоль была совсем не из храбрых, но все-таки нащупала металлическое кольцо. Ее пальцы с трудом сошлись на нем. С поверхности оно было изъедено временем, шершавое, как напильник. И вдруг почудилось романтически настроенной Виленоль, что из черной пропасти несется рокот и стоны, вопли торжества, воинственный клич, орлиный клекот, смех, рыдания и тихая, замирающая песня.
Виленоль недаром считали выдумщицей.
Встав на ноги, она сказала:
– Правда, кольцо.
Археологи толпились вокруг профессора.
– Что это может быть? – спрашивали они.
– Морской причал, – пошутил профессор. – Еще аргонавты в старину (вы помните?) плавали к этим берегам.
– Причал на высоте ста метров? – усомнился кто-то.
– За тысячи лет берег мог подняться, – стоял на своем профессор.
– Кольцо старинной, так сказать, ковки, грубоватой, – вставил механик.
Все смотрели на Виленоль. И она выпалила:
– К кольцу был прикован Прометей! Кто-то рассмеялся.
– Это же сказки! – всерьез возмутился механик.
– Сказки порой вырастали из реальных событий! – отпарировала Виленоль.
– Вполне может быть, что и был такой древний ученый, – размеренно заговорил бородач, тайно вздыхавший по Виленоль. – Был такой ученый герой и учил земледелию, навигации, письменности. С ним и разделались как с неугодным.
– Кстати, Карл Маркс назвал его самым благородным мучеником в философском календаре, – напомнил профессор.
– И миф сделал его титаном! – заключила Виленоль.
Скала на скифском конце света, Кавказский хребет, кольцо разбитой цепи на скале… Все как в древнегреческом мифе!
И ребята, и даже профессор приняли «гипотезу» Виленоль. Но не потому, что она была достоверна, а потому, что позволяла начать игру воображения.
В Виленоль вдруг проснулась артистическая натура. Она вскочила и воскликнула:
– Я вижу его, восставшего Прометея! Он зажигает факел от бушующего небесного пламени, чтобы отнести его людям! – И она, будто зажигая факел, в пластичном движении протянула руку к костру.
– Не испугался молний Прометей! – продолжала Виленоль. – Бессилен был сам Громовержец – не поражали молнии титана.
Бородач, любуясь Виленоль, ткнул в огонь палкой, и из костра взметнулся фонтан искр.
– И титан пришел к людям, – улыбнулась в ответ бородачу Виленоль. – Зажег в них огонь знания и жажду нового. С ними вместе ставил он паруса на корабли, чтобы идти в морские просторы. – Виленоль вдруг сникла и продолжала, уже понизив голос: – И вот вижу того же титана, схваченного скалообразными слугами. Но гордо смотрит он в лицо Громовержцу. В горести стоит поодаль бог-кузнец с молотом в руках, чтобы заковать друга-титана. – Виленоль подошла к самому краю обрыва. – И вот здесь, к этому кольцу был прикован цепью дерзновенный Прометей. Перед ним распростерся морской простор – символ Свободы Духа, Полета Мысли, Исканий! Недоступный теперь Прометею, этот простор, подобно орлу-истязателю, терзал его своей далью. И плакали внизу, прикрываясь кружевом пены, прекрасные океаниды…
Слушатели восхищались артистическим экспромтом Виленоль, раньше никто не подозревал в девушке такого дара.
– Но пришел Геракл – символ силы и доблести людей. Тяжкой палицей разбил он цепи Прометея, и остались от них одно кольцо на скале, а другое – на его руке! – закончила Виленоль и, снова став на колени, опустила руку, чтобы нащупать кольцо.
Это было первое «выступление» Виленоль «перед публикой». Ей хлопали, как в театре, а она раскланивалась…
Над головой тогда горели удивительно низкие яркие звезды.
Виленоль смотрела теперь на звезды из своей «темницы» и вспоминала, как была такой же, как все. И показались ей теперь звезды в ее окне тем самым простором, который мучил, как орел-истязатель Прометея. Она, так же как и он, не могла пойти на их зов.
Она не была титаном, но ее цепи тоже можно было пощупать, как кольцо в скале… Правда, они были гибкими, мягкими, даже нежными, сделанными не из шероховатой бронзы, а из лучшего пластика и резины…
Не могла Виленоль выйти из серебристой комнаты, взойти на сцену, чтобы сказать людям все, что может выразить живущая в ней Анна Иловина!
Вместе с памятью Аннушки проснулась в Виленоль (и жила даже сейчас!) страсть к сцене, мучительная, как сердечная боль, хотя теперь у Виленоль и не было сердца – его унесли от нее, как дочку Ану. Девочку вскармливала грудью Вилена вместе со своим трехмесячным сынишкой Аном. А сердце заменено металлическими аппаратами, как на родине этанянина Ана.
Как нужен был несчастной Виленоль ее Геракл!
Но вместо него к ней, еле волоча ноги, пришел эта-нянин Ан. Он принес проект тележки, напоминавшей машины протостарцев Этаны. Виленоль должна была сидеть в ней, наполовину высунувшись, как железный кентавр. На большее расстояние она могла ездить в ней, как в «танке», а на короткое – вставать с кресла и ходить вокруг, насколько позволяли гибкие оковы.
Но разве могла Виленоль так выступать на сцене?
Бедный милый Ан! Он был сам не свой, еле жив. К тому же его еще и огорчил отказ Виленоль.
Здоровье Ана было такое же, если не хуже, чем у Виленоль. После кругосветного путешествия он так и не смог оправиться. Зачем только она не отговорила его тогда от поездки!..
Ан ушел. Он не стал ее Гераклом – своего Геракла Виленоль наивно представляла себе могучим, кудрявым, бородатым, с палицей в руке.

Но к Виленоль все-таки пришел он, ее Геракл. Правда, оказался он совсем другим. Просто это был ее славный крутолобый Петя! Однако он пришел не один. Его спутник тоже не напоминал древнегреческого героя, хотя, может быть, и были у Прометея такие же низенькие, озорные, черноглазые и чернокудрые ученики, как Костя Званцев!..
Петя начал разговор издалека:
– Цюрих – старый швейцарский городок. В нем учился Эйнштейн…
Петя тен-Кате только что вернулся оттуда с заседания Комитета новой суши Высшего ученого совета мира, где рассматривали проект замораживания морей вокруг Японских островов.
Виленоль выжидательно смотрела на Петю и подвижного лукавого его спутника, старалась отгадать: почему и Костя здесь?
– Значит, начинать с Японского моря? – непринужденно опросила она.
– Сейчас расскажу. Для того и пришел.
– Для того и пришли, – загадочно добавил Званцев.
– Ну как? Прикинул? – спросил его Петя.
– Получается. Как в мемуарах! – кивнул Костя.
– Что получается? Где? В Высшем ученом совете?
– Вот именно. Там и получается, – улыбнулся Петя. – Когда мы с Матсумурой вошли в зал, он оказался пустым. На возвышении восседал только академик Франсуа Тибо, председатель комитета. Перед ним концентрическими кругами – это очень важно для тебя! – амфитеатром, как в театре, располагались вместо кресел одинаковые цилиндры.
– Почему цилиндры? – удивилась Виленоль. – А члены комитета?
– Ни одного.
– А зачем им там быть? – задал странный вопрос Званцев.
– Жак Балле, дежурный секретарь, усадил нас с Матсумурой рядом с председателем, потом подошел к маленькому пульту… и почти все места в зале вдруг оказались занятыми. Несколько цилиндров оставались неосвещенными, все же остальные словно исчезли.
– Банальный эффект присутствия. Голография. Стереовидение, – беспечно заметил Званцев. – Немного устарело. Теперь это можно делать без всяких цилиндров. Изображение возникает в воздухе.
– Не понимаю, – сказала Виленоль. – Впрочем, что же было на комитете?
– Это не так важно. Одобрили наш проект. Наметили разработку подобных же проектов для других морей и океанов. Однако самое важное в том, что сказал Костя. Для тебя.
Догадка осенила Виленоль:
– Уж не хотите ли вы переносить мое изображение на любое расстояние?
– Ваше изображение будет ничем не хуже изображения якобы присутствовавших в Цюрихе людей. На сетчатке глаз зрителей, разумеется, – пояснил Костя.
– И вы хотите?.. – начала Виленоль, боясь вымолвить заветное.
– Я хочу этого, но не умею, – засмеялся Петя. – А вот Костя берется сделать так, чтобы ты могла на самом деле, находясь здесь, как бы перенестись отсюда, скажем, на сцену театра. Твои партнеры по спектаклю будут рядом с тобой, хоть и не выйдут из театра. Трубки легко замаскировать. Зритель и не догадается.
Виленоль потянулась с кровати к Пете, обняла и поцеловала его, потом Костю Званцева.
Голова у нее закружилась от счастья. Вот они, ее Гераклы, которые «палицей Знания» разбивают оковы.
– Согласятся ли в театре? – забеспокоилась Виленоль.
– Уже согласны. Одни твои репетиции потрясли театральный мир. Тебя ждут. И с академиком Руденко мы договорились. Костя займется здесь установкой аппаратуры.
– Не сложнее квадратуры круга, – заметил Костя. – Вы меня убиваете. Квадратура круга неразрешима.
– В десятичной системе счисления. А если применить семеричную систему, как это делали египтяне за две тысячи лет до Архимеда, то «архимедово число» с достаточной точностью можно выразить простой дробью.
– Как жаль, что я в этом мало понимаю. Но я готова сыграть на сцене хоть жену фараона, хоть защитницу Сиракуз.
– Театр предлагает тебе сыграть Анну Каренину.
– Это же Аннушкина любимая роль!
– Оставляю тебе роман Толстого. Прочитай, вживись в ту эпоху. Режиссер и твои партнеры будут навещать тебя.
– Роман Толстого? Я его знаю наизусть. Я уже мысленно в девятнадцатом веке! Я знаю, как тогда одевались, как причесывались, как ходили, как садились, как говорили и даже думали!.. Наука допускает лишь одну машину времени – воображение! Оно уносит меня!
– Воображение! – многозначительно повторил Костя. – Это свойство, которое отличает человека от всего живого. – И он тотчас переделал старинные шуточные стишки:

Не яйцо воображало,
Не петух воображал!
Человек – «воображало»!
Нет других воображал!

– Ты поэт или мудрец! – восхитился Петя.
– Я бы и лошадей мог продавать, – сверкнул глазами Костя.
Виленоль проводила своих Гераклов, проводила, сколько позволили ей ее оковы…

Глава пятая. Анна

Исполнительницы главной роли спектакля на сцене не было. Виленоль находилась в серебристой комнате Института жизни и двигалась по ней, стараясь не обнаружить скрытых трубок, которые соединяли ее с искусственным сердцем и почками… Кроме замаскированных медицинских аппаратов, в серебристой комнате стояли теперь привезенные Костей Званцевым видеокамеры. Они передавали на сцену театра изображение Виленоль, одетой в белое с шитьем платье Анны Карениной.
Там, на сцене, не ставили декораций. Перед залом была как бы сама жизнь. Ее воспроизводили во всех деталях старины с помощью видеоэкранов, на фоне которых перемещалось изображение Виленоль.

Анна Каренина была на террасе одна. Она ожидала сына, ушедшего гулять с гувернанткой.
Анна смотрела сквозь раскрытые стеклянные двери. В них виднелся сад с настоящими деревьями и аллея, покрытая лужами, на которых вскакивали веселые пузыри от начинавшегося дождика. Все это было подлинным, «в объеме и цвете», перенесенное сюда «методами видеоприсутствия».
Анна не слышала, как вошел Вронский. Он был коренаст, спокоен, тверд, одет в ладный мундир. Движения его были сдержанны и спокойны.
Он восхищенно смотрел на нее. Она оглянулась. Лицо ее, мгновение назад задумчивое, сразу разгорелось, запылало.
– Что с вами? Вы нездоровы? – спросил он, покосившись на балконную дверь, и сразу смутился.
– Нет, я здорова, – сказала она, вставая и протягивая руку в кольцах. – Ты испугал меня. Сережа пошел гулять. Они отсюда придут, – она указала в сад..
Виленоль – Анна произносила ничего не значащие слова. Но у нее при этом так дергались губы, что зритель невольно чувствовал бурю чувств, скрываемых этой светской женщиной.
Артистка угадала выразительную скупость Великого художника и старалась его же средствами открыть внутренний мир его героини.
– О чем вы думали?
– Все об одном, – упавшим голосом произнесла Анна и улыбнулась.
И эта улыбка так не вязалась с тоном произнесенной фразы, что снова подчеркнула боль и волнение Анны.
– Но вы не сказали, о чем думали. Пожалуйста, скажите, – настаивал Вронский.
Анна повернулась к Вронскому. Она молчала, но мысль «сказать или не сказать» отражалась в сменяющихся каким-то чудом румянце и бледности ее лица.
– Скажите, ради бога! – умолял Вронский.
И в это мгновение Анна исчезла, исчезла вместе с лейкой, которую взяла в руки.
Вронский остался на прежнем месте, а Виленоль – Анны не было…
– Ради бога!.. – с неподдельной искренностью умолял растерявшийся актер, продолжая протягивать руку к пустому месту.
За балконной дверью дождь усилился, по лужам вместо пузырей прыгали фонтанчики.
– Сказать? – послышался искаженный «потусторонний» женский голос, по которому трудно было узнать Анну или Виленоль…
– Да, да, да!.. – тоже хриплым, но от волнения голосом произнес Вронский.
Только привычная дисциплина сцены заставила актера произнести нужные по ходу пьесы слова – ведь Вронский узнал, что Анна ждет ребенка.
– Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, – механически говорил он, – а теперь наша судьба решена. Необходимо кончить, – со скрытым смыслом добавил он и оглянулся, отыскивая глазами режиссера или будто убеждаясь, что в «саду» никого нет. – Необходимо кончить ложь, в которой мы живем, – заключил он реплику.
И Анна вдруг появилась. Виленоль и не подозревала, что исчезала.
– Кончить? Как же кончить, Алексей? – тихо спросила она. Трагедия Анны была для Виленоль более глубокой, более значимой, чем ее собственная, хотя артистка на самом деле была неизмеримо несчастнее!
– Из всякого положения есть выход, – продолжал Вронский. Игравший его актер старался вести себя так, будто ничего не произошло. В его голосе, как и в голосе Виленоль, звучали искренние нотки. Все было правдиво, достоверно вокруг. В саду над деревьями поднялся край радуги, возвещавший о конце дождя. Но ничто уже не могло помочь спектаклю.
Когда-то сам великий автор «Анны Карениной» говорил, что достаточно лишь одной малой фальши, лживой детали, чтобы нарушить всю правдивость повествования.
– Нужно решиться, – продолжал Вронский. – Я ведь вижу, как ты мучаешься всем: и светом, и сыном, и мужем.
– Ах, только не мужем, – с презрительной усмешкой сказала Анна. – Я не знаю, я не думаю о нем. Его нет.
– Ты говоришь неискренне.
И эти слова Вронского о неискренности вдруг окончательно разрушили достоверность происходящего на сцене.
В этом театре старых традиций занавес опустился, как обычно, но публика ощущала, что произошло нечто очень неприятное. Люди переглядывались, шептались, пожимая плечами.
Техника, великая техника нового времени, оказывается, тоже могла подвести! Те, кто знал, каким способом Виленоль вернулась на сцену, поняли, что случилось. Остальные ничего не понимали и даже возмущались.
Но кто-то сказал соседу о том, что на самом деле произошло. И правда со скоростью цепной реакции стала известна всем в театре. Тогда публика, несмотря на разочарование, устроила овацию, вызывая Иловину.
Вызовы были так настойчивы, что, в нарушение традиций, занавес поднялся, и на той же веранде Карениных появилась Виленоль в широком белом платье. Она кланялась аплодирующей публике.
Кто-то из зала бросил на сцену букет, бросил, как это делали всегда почитатели театрального таланта. Букет перелетел через просцениум, но, брошенный, быть может, в волнении слишком сильно, попал прямо в Виленоль… и прошел сквозь нее, словно она была привидением.
Букет остался лежать на сцене. Виленоль растерянно смотрела на него. Находясь совсем в другом месте, поднять его она не могла!..
Занавес опустили.
Виленоль отказалась продолжать спектакль. Вышедший на сцену администратор извинился перед публикой и объявил, что спектакль отменяется «по техническим причинам».
Это был первый случай за сотни лет существования театра, когда спектакль отменяли «по техническим причинам».

Публика расходилась взволнованная произошедшим.
Ева, откровенно возмущаясь, резким голосом рубила фразы:
– Разве можно совмещать несовместимое? Театр построен на условности. Зачем разрушать условность старомодной реалистичностью? Прелестная Виленоль ни в чем не повинна. Все произошло только из-за того, что на сцене было слишком много ненужных деталей. Иловиной лучше избрать более современный театр.
– Значит, чтобы передать испуг, надо рисовать круглые глаза на листе белой бумаги? Так, скажете? – спросил Каспарян.
– А что больше всего запомнилось другу-лингвисту в эмах? Разве не узкие глаза, излучавшие радиосигналы? Вот это и надо передать, опуская все непонятные детали чужого мира.
– А в театре? – спросил Роман Васильевич.
– Разве друг-командир не согласен со мной, что Виленоль Иловиной нужно перейти в театр, где все условно? Там окажется уместной и новая техника «видеоприсутствия». Тогда можно будет простить и минутный ее перебой, как прощали его в старых кинематографах и телевизиях.
– Простите, Ева, – сказал Арсений. – Виленоль Иловина выбирала театр, близкий ее разбуженной наследственной памяти.
– То ясно! Но разве пробужденную память прошлого не надо заставлять служить будущему?
– Что вы имеете в виду? – спросила Вилена, думавшая о том, в каком состоянии находится теперь бедная Виленоль.
– Я имею в виду воображение зрителя. Зритель сам представит себе все, что не видит. Это и есть новый театр.
– Я вижу, вы современнее всех ваших новых современников, – заметил Толя Кузнецов. – Но условность в искусстве вовсе не его свойство в грядущем, это скорее возврат к прошлому.
– Что имеет в виду друг-биолог?
– То, что условность, о которой вы говорите, была свойственна театру еще в давние времена. Скажем, в Древней Греции или на Востоке. Вспомните, условность греческого хора на сцене или роль присутствующих там, но не участвующих в действий корифеев!.. А китайский или японский театры? Те вообще построены были на языке условностей!
– Ах нет! – отрезала Ева. – Я говорю, что актер должен пользоваться воображением зритёлей, а не их знанием языка жестов.
– Если так, то воображение больше всего участвует при чтении книг. Там нет ни героев, ни декораций. Волшебная сила написанного слова воспроизводит все это в сознании. Однако это не театр.

Театр был для Виленоль всем. Провал ее первого спектакля, в котором она приняла участие благодаря «эффекту присутствия», сразил ее.
Примчавшаяся к ней Вилена застала ее в самом тяжелом состоянии.
– Не удивляйтесь, ежели всю вину приму на себя, – сказал Вилене академик Руденко, кивнув на Виленоль. – Должно быть, не учтена в нашем эксперименте психологическая сторона. Однако без вас, родная! Виленоль, – он обращался уже к больной, – мы ничего не сможем добиться. Нужна воля и стойкость. Нужна любовь к жизни, а вы?.. Что вы пытались с собой сделать?
– Что? Что такое? – заволновалась Вилена.
Руденко взял длинную пластиковую трубку в том месте, где она соединялась. Руками показал, как обе части трубки расходятся, а глаза скосил на лежавшую в постели Виленоль. Лицо ее было измучено. Глубокая скорбь роднила ее со вчерашней Анной.
Вилена встала на колени около постели названной сестренки и взяла в свои руки ее пальцы. На них еще остались со вчерашнего дня неснятые кольца Карениной. Вилена стала целовать эти пальцы.
– Я не хочу так жить, – сказала Виленоль, на миг открыв глаза. – Это не жизнь, а ложь перед природой.
Академик Руденко тяжело вздохнул.
Вилена плакала вместе с Виленоль.
…Молодой Петя тен-Кате выбежал из театра сразу после того, как Анна Каренина исчезла со сцены. Он не мог больше там находиться, чувствуя в чем-то свою вину. Надо было помочь Виленоль – скорей-скорей!..
В вагоне подземной дороги Петя нервничал, не находил себе места: он спешил к лесному домику Ратовых, зная, что Вилена в театре, а Арсений дома с детьми.
И он нашел Арсения на веранде. Ратов только что накормил малюток материнским молоком Вилены и уложил их спать.
Арсений лежал в шезлонге, вытянув ноги, и смотрел на всходившую луну.
Луна была огромная, красноватая, и даже простым глазом на ней можно было различить причудливые пятна. Ратов щурился, проверяя, как теперь видят его уже не близорукие, как прежде, глаза, старался рассмотреть какой-нибудь кратер. Когда появился взволнованный Петя тен-Кате, Ратов встал, усадил гостя, понимая, что нёспроста тот появился здесь.
– Твоя Ана – прелесть, – сказал он. – Блаженно спит. Хочешь посмотреть?
– Нет, – замотал головой Петя. – У меня совсем другой разговор.
– О ледяных материках? – спросил Арсений.
– Нет. О Великом рейсе. Скажи, Арсений, как велика твоя роль в нем?
– Вроде одной из колонн фасада. Убери – рухнет крыша.
– Я буду этого добиваться.
– Ты что? В своем уме?
– Слушай, Арсений. Каждый должен понимать свой долг перед человечеством.
– Допустим.
– Великий рейс еще должен состояться. Но первый звездный рейс уже позади.
– Принимал в нем участие.
– А в чем его смысл? В риске, которому вы себя подвергали?
– Не понимаю, куда гнешь.
– С Этаны привезли идею замораживания океанов, создания новых материков.
– Я с тобой спорить не стану, как это отзовется на климате Земли. На то у нас есть Всемирный комитет новой суши.
– Зато я с тобой стану спорить. Какое ты имеешь право посвятить себя массовому звездному перелету, когда не помог реализовать результатов своего первого рейса?
– То есть как это реализовать?
– Какое достижение цивилизации Релы передал ты людям?
– Пока еще никакое. А что?
– А то, что эмы умели выращивать живые ткани. Это по твоим отчетам.
– Умели. Это верно. Мы пытаемся воссоздать их способ. Организована специальная лаборатория при Институте жизни. Ею руководит Толя Кузнецов, сам побывавший у эмов.
– Побывавший? А кто жил среди них? Кузнецов?
– Жил среди них я.
– И изучал?
– Разумеется.
– Так как же ты можешь стоять в стороне?
– Чего ты добиваешься?
– Твоего перехода в лабораторию Кузнецова, помощи ему.
– Постой, постой? Ты что? За старое? Не мытьем, так катаньем, а попытаться сорвать Великий рейс? Чтобы ледяные материки свои замораживать? – рассердился Арсений Ратов.
– Подожди, – волнуясь, сказал Петя. – Не подозревай меня. Я тебе все расскажу.
И они пошли по дорожке к полю.
Луна поднялась уже высоко и стала походить на серебряный циферблат без стрелок, но с темными пятнами…

Часть третья
Силы великие

В мире много сил великих, но сильнее человека нет в природе никого.
Софокл

Глава первая. Глаза эмов

Арсений Ратов, задумчиво свесив голову, грузно шагал в тени столетних лип звездного городка и вдыхал их медвяный запах. Он был озабочен предстоящим разговором с отцом.
Как все изменилось! Маленькие саженцы около спортивных площадок и тренажных павильонов, где он тренировался как космонавт, стали гигантами. Новые здания, странно круглые, сужающиеся кверху, охваченные спиральной дорожкой, по которой можно дойти до самых верхних этажей, выделялись среди старинных домиков – современников первых шагов в космос.
Под руководством отца, вместе с Иваном Семеновичем Виевым и Петром Ивановичем Тучей, Арсений работал над воплощением замысла, превосходящего все, что он мог вообразить себе и до полета к мудрым эмам, да и теперь, над проектом Великого звездного рейса на Гею.
Он знал, что отец, руководитель Великого звездного рейса, гордится сыном, ценит все, что тот внес в разрабатываемый проект.
Проект этот помимо технической имел еще и другие стороны: социальную, краеведческую, демографическую.
Наступило ответственное время испытания аппаратов и машин, изготовленных во многих странах Объединенного мира, близилось время, когда Высший ученый совет мира примет окончательное решение о пути, по которому пойдет человечество.
Песок поскрипывал под нарочито замедленными шагами Арсения.
Он вошел в кабинет к отцу спокойный, но напряженный, собранный.
Роман Васильевич радостно поднялся из-за заваленного чертежами стола:
– Привет, сынок! Как Вилена? Как малыши?
– Ан и Ана здоровы. Девочка порой капризничает. Требует маму. Ан смотрит на нее неодобрительно.
– Серьезный карапуз. И когда только девчушка успела привязаться к матери? Посещения такие редкие и короткие. Или кровь сказывается?
– Вилена жалуется: вцепится ручонками в мать, и в слезы. Трагедия.
Старший Ратов вздохнул:
– Что поделать.
– Есть что. Потому и зашел. Дело в том, отец, что не смогу больше заниматься я нашими делами.
– То есть как это «не смогу»? Вот как? – Роман Васильевич пристально посмотрел на сына. Рука его скомкала ближнюю бумажку. – Объясни.
– Твоим помощником сможет стать каждый, кто знает звездоплавание. А среди эмов никто, кроме меня, не жил.
– Так. Верно. И что же?
– Перейду в Институт жизни. К Анатолию Кузнецову. В лабораторию живой ткани.
– Ты же не биолог! – возмутился Роман Васильевич. – Там от тебя толку будет, как от буйвола в птичнике.
– Долг.
– Разве твой долг не в том, чтобы завершить вместе с отцом и товарищами то, что имеет решающее значение для всего человечества?
– Не сердись, отец. Ты прав, и ты не прав. Там – тоже для человечества.
– Прав и не прав? Завидная логика.
– Прав, потому что без привычного помощника труднее. Не прав, потому что…
– Нужно спасти человеческую жизнь, вернуть человека? – догадался Роман Васильевич.
– Ответил за меня сам.
– Знаю, ты немногословен. Выговорился, пожалуй, за неделю вперед, а ведь Толе Кузнецову тебе рассказать много придется.
– Расскажу. Пока пойду передам дела Туче. Хорошо?
– Да человек ты в самом деле или, как это там у вас, эм, что ли? – взорвался Роман Васильевич. – Чувствуешь ты что-нибудь или забубнил свое: пойду, пойду… и только?
Арсений улыбнулся.
– Что сказать? Научи.
– Вижу, ты меня учить хочешь. Человеческим чувствам, эм ты эдакий! – Роман Васильевич вышел из-за стола, подошел к сыну и обнял его за плечи: – Коли сможешь спасти, спаси. Замечательная она женщина. Жаль ее очень. Только сможешь ли?
– Не знаю.

Для Толи Кузнецова появление Арсения в лаборатории живой ткани Института жизни было полнейшей неожиданностью. Он сначала обрадовался, потом насторожился:
– Ты что, радиоастроном? В порядке недоверия биологам явился?
– Не прикидывайся. Ты лучше, чем хочешь показаться.
Толя Кузнецов густо покраснел.
– Давай считать, что оба вместе на Реле, – предложил Ратов.
Так начали свою совместную работу биолог и радиоастроном над проблемой выращивания живой ткани. На далекой и чужой планете «бионической цивилизации» это умели делать совсем не похожие на людей существа.
Входя в суть дела, Арсений скоро понял, что успехи лаборатории ничтожны. У Толи Кузнецова и его помощников почти ничего не получалось. Методы эмов оставались загадкой.
– Как тут какой-нибудь орган вырастить? – горевал Толя Кузнецов. – В «машинах пищи» куда проще! Вроде бы мяса кусок – и все!
– Там имитация строения ткани из питательных белков, – соглашался Арсений. – Икринки получают, как дробь, а волокна – на ткацком станке.
– Ума не приложу, что делать! Слушай, а как эти чертовы твои эмы делали? Не воспроизводили ли они кодовые цепочки нуклеиновых кислот для первичных клеточек? – И вдруг спрашивал: – А скажи, Арсений, что больше всего запомнилось тебе у эмов, когда они занимались выращиванием живой ткани? Как они придавали ей любую заданную форму? Ведь ты не раз это видел?
– Видел не раз. Ничего особенного не заметил. Всегда – внимание.
– Это я и сам помню. Эмс нам показывал. Около каждого ростка толпа любопытных. Мы еще удивлялись.
– Толпы вокруг ростков… всегда. Соберутся и наблюдают.
– Вот именно, – совсем рассердился Толя Кузнецов. – Они там глазели, а мы тут…
– Подожди. Как сказал? Глазели?
– Ну да, глазели!
– Толя, дружище! Так ведь они не просто глазели. Помнишь, как они впервые нас рассматривали? Они своими щелевидными глазами не только принимали радиоизлучение…
– Верно! Они еще и излучали… Тебя еще тогда осенило! Потом Каспарян стал расшифровывать их радиоразговор.
– А сеанс космической связи? Помнишь?
И оба друга представили себе морское побережье, занятое, сколько хватал глаз, плотно стоящими один к одному эмами в белых одеждах. Они были все охвачены или психозом, или неистовым танцем, раскачивались, дрожали, подчиняясь неслышному ритму.
В этот миг миллиарды особей Релы единовременно излучали в космос радиопослание, подобное. – принятому на Земле глобальной радиоантенной.
И точно так же, как когда-то на Реле, Арсения сейчас озарило. Там он догадался, что эмы разговаривают глазами, а здесь – что эмы не просто наблюдали за ростом живой ткани, а формировали ее с помощью направленного радиоизлучения.
Теперь Арсений почувствовал себя в своей сфере. Требовалось лишь создать радиоустановки, которые действовали бы на ткань подобно глазам эмов.
Ведь давно известно, что различные излучения и даже биотоки мозга способны влиять на рост клеток. Достаточно вспомнить опыт древних йогов, умевших на глазах зрителей молниеносно выращивать растения.
И сразу же в Институте жизни появился еще один радиоастроном – Костя Званцев. Но теперь он пришел сюда не для того, чтобы налаживать в палате «эффект присутствия» на театральной сцене. Задача перед ним стояла уже куда более трудная.
Костя и Арсений понимали друг друга, как эмы, с одного взгляда. Вместе строившие глобальную радиоантенну, они и здесь привычно и слаженно начали экспериментировать. В их распоряжение передали одну из мощных радиолабораторий.
Первые же опыты оказались обнадеживающими.
Под влиянием направленного радиоизлучения живая ткань развивалась быстрее, не хуже, чем в древнеиндийских фокусах.
Но этого было мало. Требовалась не просто живая ткань, требовалась ткань, состоящая из белков нужной формы, способная к определенным функциям.
Друзьям ничего не удалось бы сделать, если бы одновременно в сотнях научно-исследовательских институтов Объединенного мира открытым ими методом не стали пытаться воспроизвести живую ткань по заданному образцу. И то, на что ушли бы в Институте жизни годы, всем институтам удалось получить за несколько месяцев.
Лаборатория живой ткани располагалась в перестроенном Институте жизни. Академик Руденко обещал Толе Кузнецову свою помощь.
Поэтому не было ничего удивительного в том, что старый академик оказался в лаборатории Кузнецова, когда там должен был произойти «суммирующий» опыт.
«Суммирующим» его назвали, поскольку он подводил итог стараниям ученых всего Объединенного мира.
В биолабораторию были подведены кабели изо всех кибернетических центров столицы и даже от Центрального планирующего электронного мозга страны. Все эти мыслящие машины, на какое-то время отключившись от обычных дел, должны были принять участие в эксперименте: «считать программу с образца», установить взаимное расположение молекул, вычислить цепочку «наследственных» генов в нуклеиновых кислотах. Эта цепочка в свое время направляла рост органа. Предстояло передать выработанную программу радиоизлучателям Арсения Ратова и Кости Званцева.
Академик Руденко бодро подошел к радиоастрономам. Казалось, что за последнее время он помолодел, совсем не горбился, двигался порывисто:
– Ко всему был готов в нашем Институте жизни, но к тому, чтобы процессами развития жизни управляли радиоастрономы… извините, не был к тому подготовлен. Эдакое агрессивное вторжение «иноразумян».
– Владимир Лаврентьевич, если бы вы побывали на Реле, то увидели бы нечто подобное собственными глазами! – сказал Кузнецов.
– Так меня ведь на корабль не взяли, – пошутил старик.
– Вы сумели обойтись и без корабля, – возразил Костя Званцев, – обошли нас на повороте…
– Впрочем, не во мне дело. Скажите, чем порадуете сегодня?
– Считывание части живого организма и его воспроизведение, – отрапортовал Анатолий Кузнецов.
– Это-то я знаю. А на чем остановились, что для воспроизведения выбрали?
Кузнецов замялся. Академик перевел взгляд с, него на Арсения Ратова. Тот был сосредоточен и молчал. Тогда он взглянул на Костю, у которого по-озорному блестели глаза.
– Да вот Званцев настоял, – словно оправдываясь, сказал Анатолий Кузнецов.
– На чем он настоял? – нахмурился академик.
– Ничего особенного, – вступил Костя. – Мне снова лететь к звездам, а Землю я уж очень крепко люблю.
– И что же? Отказаться решили?
– Ну что вы, Владимир Лаврентьевич? Просто хочу и там и тут быть.
– За двумя зайцами, – вставил Арсений Ратов.
– За двумя гнаться хочет? А сколько поймает?
– Да уж не меньше трех, – улыбнулся Костя.
– Дело в том, – решил внести ясность Толя Кузнецов, – что Званцев наш мечтает вырастить из живой ткани своего двойника. И оставить его жить на Земле вместо себя.
– Я ухаживать буду, а он женится! – вставил Костя.
Академик расхохотался:
– Так вот какие три зайца! Ну и молодцы же вы! Чувства юмора не теряете. Поди, подсчитали уже и объем «машинного мозга», который в состоянии записать все особенности столь ценного организма нашего Званцева.
– Подсчитали, – заверил Ратов.
– Каков же этот объем? Выкладывайте.
– Пустяковый. Немного больше земного шара. Думал, что солнечную систему полупроводниками забить понадобится.
– Вывод хорош. Но не мрачен ли он для наших целей?
– Нисколько. Одно дело воссоздать человека во всей его сложности, другое – лишь один из его органов, – заверил Кузнецов. – Для воспроизведения выбранного органа Кости Званцева достаточно всех подключенных сейчас в Институте жизни «мыслящих машин», о которых вы сами же договаривались, Владимир Лаврентьевич.
– Ну да, конечно, конечно. Всю столицу без электронных мозгов оставляем. И ради чего?
– По кирпичикам меня будут воспроизводить на первых порах, – смешливо блестя глазами, сказал Костя.
Академику показали маленький кусочек кожи с характерными завитками.
– Так, – заявил академик, внимательно рассмотрев «образец» и пряча очки в карман. – Отпечаток пальца?
– Моего, – не без гордости заявил Костя. – Теперь воспроизведем и сам палец. Жаль, отдельно от руки.
– Палец?
– Да. Указательный.
– Почему указательный?
– А он у меня со старым шрамом. Мальчишкой еще перочинным ножом часть ногтя с мясом отхватил. Вот если он будет точно скопирован, то быть на Земле моему двойнику.
– Ну что ж, но невесту ему подыскивать не советую, пока земной шар полупроводниками не заполним. А вот лучше скажите, сколько машин надобно подключить для запоминания и управления радиоглазами в основном опыте?
– Подсчитано, Владимир Лаврентьевич. Хватит, – сказал Арсений.
– Чего хватит?
– Объединенного мира.
Академик покачал головой.
Вокруг постамента с питательной средой, где должна была вырасти живая ткань, словно толпой сгрудились радиоизлучатели. Их продолговатые окна чем-то напоминали щелевидные глаза эмов.

Глава вторая. Эффект присутствия

Девушка пришла на свидание в назначенное место чуть раньше, чем было условлено. Она непривычно волновалась – может быть, сознавала, что некрасива и ростом выше молодого человека, которого ждала.
Упругими шагами нетерпеливо ходила она около выхода из метро. Поток пешеходов, занимая всю ширину улицы Буревестника, поднимался в гору. Так называли теперь, спустя столетия, великого писателя прошлого. В свое время этот писатель взял себе имя Горький, подчеркнув, что в его произведениях раскрывается горькая правда о жизни народа.
Прохожие искоса взглядывали на высокую девушку с огненными волосами. Звездолетчица, а перед тем знаменитая спортсменка, которую еще помнили старики как кумира своей юности, она так и осталась юной.
Ева посмотрела на часы, потом вдоль улицы с огромными домами. «Пересечение плоскостей… Шпили, как оси… Развернутые страницы исполинских книг с поблескивающим в лучах вечернего солнца стеклянным шрифтом…» Когда-то поэт угадал архитектуру будущего, которая теперь стала уходящим стилем. Не строят больше таких огромных зданий, как вот это, поглотившее своим основанием не один квартал старой Москвы.
В родной ее Варшаве всегда заботились о сохранении и восстановлении старинных стилей. В одном квартале из таких, рожденных вновь древних домов, узеньких, прижавшихся друг к другу, но четырехэтажных, живет ее младшая сестра, одинокая старушка, плачущая при мысли, что Ева снова улетит на Гею, и теперь уже навсегда.
Но что может сделать Ева? Она выбрала свой путь! Ни один из звездолетчиков не сможет отказаться от участия в Великом рейсе. Каждому придется вести один из отрядов звездной армады.
И все же, как ни велики были задачи будущего или потрясения прошлого, Ева сейчас ощущала себя самой обыкновенной девушкой, которая тщетно ждет своего молодого человека.
Не надо было соглашаться!
Но Костя Званцев такой неугомонный, и у него так сверкали глаза, и он так настаивал. Ева согласилась, но, конечно, не призналась бы даже самой себе, что этот Костя стал значить для нее больше, чем кто-либо другой.
Она давно, непостижимо давно не назначала никому свиданий. Потому она и пыталась отговориться, уверяя Костю, что не хотела бы идти в старинный театр. На то две причины: она предпочитает более поздние направления в искусстве и… второго она говорить не стала. Ее потрясла трагедия с Виленоль, но она знала, что к этому причастен сам Костя Званцев, придумавший весь этот «эффект присутствия» Анны на сцене. Еве не захотелось сказать Косте что-нибудь неприятное. Ну и она согласилась.
Но зачем же он опаздывает? Даже в их «прошлое время», тридцать лет назад, это считалось недопустимым!
Костя все не появлялся. Ева готова была уже рассердиться на него, осыпать язвительными насмешками. Когда сейчас он внезапно появился, словно выпрыгнув из-под земли, она от радости просто растерялась… и даже не взглянула выразительно на часы. Но Костя сам посмотрел на старинные серебряные часы с цепочкой, которые извлек из жилетного (подумать только, что за наряд!) кармана, и глубокомысленно произнес:
– Бой часов придумали, чтобы бить опоздавших, – и нажал на часах кнопку.
Оказывается, его старинный брегет был с боем. Костя даже дал послушать Еве мелодичный звон.
Так они и подошли к театральному подъезду.
Еве показалось смешным, что Костя при входе в театр достал какие-то допотопные, ныне давно забытые театральные билеты с нарисованной на них птицей, распластавшей крылья.
Билеты и современность! Что-то вроде брегета. И она пожала плечами.
У входа в театр стояли настоящие контролеры – не автоматы, а почтенные люди в старинных, шитых золотом униформах. И стояли они не у входа в фойе, где в старину проверяли билеты, а прямо в самом театральном подъезде!
Ева ухмыльнулась, решив раскритиковать несоответствие, но Костя спешил, и она ничего не успела ему сказать.
Пройдя через дверь с контролерами, а потом в другую, они оказались… на улице. Но какая это была улица! Если там, снаружи, светило солнце, то здесь был глубокий вечер, горели газовые фонари непостижимой давности! Очевидно, улица проходила внутри огромного здания с театральным подъездом.
– Что это? – удивилась Ева.
– Камергерский переулок, в котором был открыт Художественный театр.
– Я только что жалела об утраченной старине. Костя снова достал свой брегет:
– У нас есть еще немного времени. Пройдемся. – И нахлобучил на голову откуда-то взявшийся котелок, кажется, он снял эту шляпу с гвоздя, вбитого с обратной стороны афишного щита.
Еву поражало здесь все: телеграфный столб с сетью проводов, старинные книжные лавки и булочные: купеческие магазины, люди в таких же, как у Кости, котелках, с тросточками, дамы в длинных платьях со шлейфами и под вуалями, веснушчатые обдергаи-мальчишки, продавцы газет. Эти листки пахли типографской краской, отпечатаны были каким-то устарелым способом давно минувшего девятнадцатого века. Газетчики выкрикивали поистине древние новости.
Костя купил, именно купил, а не взял, как ныне принято там, снаружи, газетку у оборванца и показал Еве уморительные объявления: о патентованном средстве «Я был лысым» и о предложении вдовы-домовладелицы вступить в приличную переписку с достойным мужчиной не старше тридцати пяти лет, желательно брюнетом с бородкой, образованным и необеспеченным. Ева смеялась.
Костя сделал знак, и к ним подкатил извозчик-лихач, о которых Ева читала в старых книгах. Великолепное животное, рысак, которого увидишь лишь в зоопарке, было запряжено в легкую лакированную пролетку, где на высоком сиденье восседал «водитель» в зипуне и лакированной шляпе, то есть кучер, или, правильнее сказать, извозчик.
– Тпрру! – произнес он странное слово, натягивая длинные ремни управления (вожжи) и останавливая перед молодыми людьми экипаж.
– С ветерком прикажете, ваше сиятельство? – спросил он хрипловатым басом.
– По Кузнецкому мосту и обратно к театру, – сказал, входя в роль, Костя. – Живо! Получишь на водку.
– Прокатить, ваше сиятельство! Понимаем!
Костя посадил в пролетку свою отличающуюся от прохожих даму.
– Создатель театра говорил, что театр начинается с вешалки. Те, кто восстанавливал сейчас все его традиции, логически продолжили его принцип. Театр может начинаться и с улицы.
– И с какой улицы! Я, как янки при дворе короля Артура, дивно перенеслась назад!
– «Эффект присутствия». Норма, – невозмутимо ответил Костя.
– А в Ленинграде таким образом восстановлен старый Невский и набережная с Зимним, – вдруг вставила Ева. – Я была. Как во время Величайшей революции угнетенных.
– Великой Октябрьской, – поправил Костя.
– То верно, – согласилась Ева. – Так и кажется, что на площадь выйдут колонны народа, пройдут на парад…
Лихач же мчался по старинной московской улице, копыта звонко стучали по булыжной мостовой.
Ева с интересом рассматривала вывески. Фамилии купцов, устаревший алфавит, некоторые давно забытые знаки.
– А нельзя ли перенестись еще немного назад, встретить Пушкина, Адама Мицкевича?
Костя пожал плечами.
Водитель, то есть извозчик, развернул коня, не считаясь с правилами уличного движения, и пролетка помчалась назад. Навстречу неслись такие же лошади, запряженные в архаические экипажи. Ни одной машины, даже самой старинной, не встречалось.
– Как замечательно! – прошептала Ева и густо покраснела, потому что Костя взял ее за талию, но только спустя некоторое время она поняла, что он сделал это, чтобы удержать ее на узком сиденье пролетки.
Костя истолковал ее слова совсем не так, как нужно, – она слабо пыталась отстраниться, но Костя еще крепче прижимал ее к себе.
Наконец экипаж остановился перед старинным театральным подъездом, так непохожим на современные.
Она взглянула вдоль улицы – над дверью, через которую они прошли сюда, горела надпись:

Театр будущего

Так вот откуда они пришли! Там, за стеклянными дверями, «идет представление будущего», из которого они чудом попали в это далекое прошлое!
Здесь было замечательно! Ева была счастлива, как никогда.
В театр входили не только люди, одетые по старинной моде, вроде Кости. Очевидно, лишь у подъезда старательно создавалось впечатление иного времени. Там была толпа прошлого.
Но все равно и здесь было необычно. Мимо билетеров с эмблемами театра на униформах Костя и Ева прошли в гардеробную, чтобы оставить свои легкие пальто. Странно было получить металлические жетоны с номерами, по которым после спектакля им вернут именно их одежду, словно они сами не могли взять с вешалки свои вещи.
Но и в этом была старина! И Ева с улыбкой подчинилась.
– Я радуюсь, что Виленоль будет выступать в переехавшем обратно сюда театре. В прошлый раз я так расстроилась, что хотела видеть ее только в современном театре. – Ева помолчала и спросила: – Зачем же ты опять рискуешь с Виленоль? То не гуманно!
– Даю в залог свой указательный палец, что на этот раз все будет в порядке, – улыбнулся Костя.
– Ловлю на слове! Требую палец.
– Пожалуйста, – Костя полез в карман и вынул пластиковый футляр.
Изумленная Ева смотрела, как он достает из пахучего порошка настоящий, ампутированный у кого-то указательный палец.
– Какая гадость! – возмутилась она.
– Это мой. Это залог, – и в доказательство он показал, что палец его левой руки и вынутый из футляра – совершенные копии. Даже старый шрам был тот же самый.
Раздался звонок. Зрителей приглашали в старинный уютный зал, где бывали и основатели театра, и его первые драматурги: Чехов, Горький…
Сегодня театр ставил «Анну Каренину» Толстого. И Ева, видевшая провал в таком же спектакле Виленоль, особенно волновалась. К тому же выходка Кости с пальцем рассердила ее.
Костя был непроницаем.
В антракте он вел себя уже вполне пристойно, находил, что акт, в котором Виленоль в прошлый раз исчезла, прошел безукоризненно.
– Пока «эффект присутствия» полный, – согласилась Ева. – Может быть, я даже не отрежу ни у кого пальца, – и она улыбнулась в знак установленного с Костей мира.
Костя расцвел. Начиналось очередное действие.
Подготовленная обстановкой древней улицы, театральным подъездом, ароматом старины, Ева воспринимала игру артистов и декорации как подлинную реальность.
В комнату, перенесенную словно с полотна старого живописца, вошел Вронский, похудевший, твердый и озабоченный. Анна сначала с виноватым и кротким выражением на лице бросилась ему навстречу, расспрашивала, где он был, как провел время.
В каждом ее слове была горечь женщины, отвергнутой обществом. Виленоль тонко сумела передать противоречивое состояние Анны, которая ради любви к Вронскому пожертвовала своим положением в свете, даже сыном, и теперь, выходило, ничего не получила взамен. То, что Вронский нисколько не пострадал от всего случившегося, вызывало у Анны невольную досаду, даже неприязнь к любимому человеку. И, не отдавая себе отчета в том, что она делает, Анна разыграла отвратительную сцену, прицепившись к тому, что Вронский видел плавающую в купальном костюме женщину. Анна отказалась ехать в деревню, куда собиралась минуту назад. Наконец, стала обвинять его в том, что он произнес слово «ненатурально», говоря о ней.
Ева вспомнила в этот момент, как в прошлый раз, во время провала спектакля, Вронский сказал Анне, что она неискренна, и как это слово вконец разрушило у зрителей иллюзию реальности.
Теперь ничего похожего не произошло. Виленоль и ее партнер все глубже раскрывали драму любящих друг друга людей, заведенных в тупик условностями общества, в котором они жили. Виленоль сумела показать за вздорными с виду словами Анны глубочайшую драму, которая привела ее к гибели – она бросилась на рельсы под поезд одной из первых железных дорог России.
– А говорят, что машины времени сделать неможно! – воскликнула Ева, косясь на Костю, – он аплодировал вместе со всеми, вызывая артистку.
– Если и есть способ пятиться во времени, то только с помощью памяти, воображения и силы искусства. Есть отменные стихи про «воображало». Прочитаю после.
– Я весь спектакль сидела, как на древнем электрическом стуле. Я все боялась, что Анна исчезнет.
Занавес раскрылся, и Виленоль, счастливая, воскресшая после «прыжка под поезд», кланялась аплодирующей публике.
А потом произошло нечто невероятное. Она подняла со сцены брошенный ей букет и, прижимая его к груди, сошла… в зал!
Ее окружили взволнованные люди.
– Клянусь, такого неможно увидеть даже на Гее! – не веря глазами, воскликнула Ева.
– Норма, – отозвался Костя. – Мы же вырастили мой палец, – и он спокойно вынул из кармана футляр с собственным пальцем. – Там же вырастили мы и живое сердце для Виленоль. Спасибо эмам.
– Эмам? Только им?
– Нет. И Арсению, конечно.
– А тебе?
– Я только помогал.
– А меня хотел разыграть?
– Я уже разыграл… однажды… сам себя! С тех пор завязал свой язык узлом… не морским, а океанским… может быть, даже космическим…
Вместо ответа Ева притянула его к себе и при всех расцеловала:
– Это за Виленоль. А это от меня!
Однако никто не обратил на них внимания. Восхищенная публика была занята Виленоль. К ней никак не мог протиснуться Петя. Заметив это, Костя стал помогать ему. Не лишними оказались и атлетические данные Евы – у нее были мужские плечи.

Глава третья. Седьмой материк

«Итак, прошло, истекло, пролетело всего лишь несколько лет, как я ступил на свою вторую родину – Землю, а ныне мне приходится любоваться ею лишь с ее спутника, Луны. Великолепный, красочный, изменчивый шар Земли сияет над зубчатыми лунными хребтами, наполняя мое сердце тоской, волнением, страхом. Да, страхом перед тем, что ждет меня дальше…
Я люблю, выйдя на балкон, следить, как величественно восходит, всплывает, поднимается исполинский диск. Пейзаж заливается тогда серебристо-голубоватым светом Земли. И все здесь – кратеры и скалы – кажется столь необычайным. Но я уже привык ко всему за то долгое время, которое провел здесь. Я люблю бродить серебристыми ночами по парку, где листва деревьев, колышась от ветра, кажется алюминиевой. Трудно достать даже нижние ветви, чтобы сорвать с них листочки, рассмотреть, приложить к губам влажную их мягкость, убедиться, что они живые, а не металлические.
Как хотелось бы мне взобраться на высочайшие эти деревья, так вымахавшие здесь, на Луне.
Да, они вот растут великанами. А мне не помогает малое лунное тяготение. С трудом брожу здесь бессонными ночами… бессонными, потому что они еще слишком длинны. Все успевают и выспаться, и проснуться, снова заснуть. Но с каждой минутой Луна все ускоряет свое вращение, чтобы в конце концов ее лунные сутки сравнялись с земными.
Люди переделывают Луну, эту вторую, меньшую часть их двупланетной системы. Однако первозданность планеты все еще чувствуется повсюду. Исполинские горные хребты – суровые, голые, острые, ничем не сглаженные – окружают круговые, залитые древней лавой долины. Сейчас в них создают почву, сажают в нее деревья. Кратеры уже по-новому выглядят даже с Земли. Вулканический пепел, спекшийся с космической пылью под влиянием солнечной радиации, оказался превосходным камнем плодородия «лунных морей». Его и превращают в почву привезенные с Земли бактерии. Океаны растительности, родственной земной хлорелле, но растущей не в воде, а на «пепле», обогащают атмосферу кислородом. Лунная атмосфера, созданная человеком, пожалуй, один из самых замечательных, поразительных, впечатляющих памятников первого шага человека для жизни на иных космических телах. Прежде и метеориты взрывались здесь беззвучно, а теперь… теперь лес наполнен шумом, щебетаньем, пением пернатых, которых даже я слышу без всяких звуковых трансформаторов, поскольку им доступны ноты запредельной для человеческого уха высоты. Птицы прекрасно прижились в условиях меньшей тяжести и уже не раз вывели, выкормили, воспитали своих «лунных птенцов», которые научились летать здесь, но едва ли смогут летать на Земле или на Этане.
Нет слов ни на земном, ни на этанянском языке, чтобы описать сожаление, тоску, горечь расставания с моей второй родиной, с Землей. Но ее «тяжкие объятия» стали уже непосильны для моих тонких ног, ее материнская среда слишком плотна, пьянящий окислитель слишком крепок. Не спасали даже фильтры. С каждым месяцем я становился все болезненнее, слабее, беспомощнее, потерял всякую способность передвигаться на ногах. Пришлось сесть в кресло на колесах… на ненавистных колесах, напоминающих машины протостарцев. Я не хотел походить на них! Не для того я улетел с Этаны и подружился с людьми, чтобы уподобиться «живущим в машине», ибо чем еще другим была эта уродливая коляска паралитиков? Но самое страшнее было в том, что у меня стало сдавать, болеть, отказывать… сердце. И если чудесная девушка Виленоль много лет назад самоотверженно могла отдать мне свою почку, едва не погубив тем себя, то никто из людей не мог бы отдать своего сердца – даже после смерти! Слишком различны у нас эти органы. Правда, в Институте жизни предложили мне временно стать «протостарцем», заменить свое сердце металлическим аппаратом, чтобы постараться вырастить методом, привезённым с планеты Рела, живую ткань взамен изношенной. Но я отказался. Пусть поймут меня правильно те, кто когда-нибудь прочтет эти строки. Я не мог изменить себе, смалодушничать, нарушить клятву, данную Ане, – никогда не заменять свои органы искусственными. Лучше было уж уйти, исчезнуть, умереть, чем стать «живой машиной» в земном варианте.
Тогда земные врачи во главе с академиком Руденко вынесли мне приговор. Я, подобно тяжелобольным и старым людям Земли, должен был забыть, оставить, покинуть ее, перелетев на Луну, где смогу существовать в условиях меньшего тяготения.
Пришлось мне проститься с чудесной, щедрой, яркой Землей, с планетой неповторимых пейзажей, так напоминавших остров Юных.
Земля, родина человечества, начавшего свое распространение в космосе! Я хотел перенести на Этану все, что узнал о приютившей меня планете. Прежде жизнь сообщества людей строилась на проявлении худших сторон человека: на его силе, злобе, вражде, на ненависти, стяжательстве, жажде власти. И как много пришлось пережить людям, чтобы утвердилась мысль, что общество надо строить на лучшем, а не на худшем начале разумного существа: на доброте, на самоотверженности, на стремлении помочь друг другу и нежелании добиться для себя большего, чем имеют другие. Казалось бы, как просто! Это у них называлось строительством коммунизма. Но сколько поколений потребовалось воспитать в нужном духе! Правы были Виленоль и ее Петя, когда говорили мне на Ленинских горах, что человек нового общества создан воспитанием.
Я пишу в надежде хотя бы мысли эти передать на свою несчастную планету протезного бессмертия!
Да, несчастную! Достаточно вспомнить трагический конец Восстания Живых!..
Человечество идет иным путем. Оно не ограничивает рождаемость из страха перенаселения. Люди не только переустраивают, улучшают, увеличивают свою планету (в смысле места для жизни), но и готовятся к массовому переселению на другие космические тела, подтверждая тем существование закона природы, угаданного ученым Циолковским, – Разум, раз появившись, будет распространяться во вселенной.
И человечество уже дерзко открывает, осваивает, переделывает для своей жизни другие планеты солнечной системы. И я уже дышу лунным воздухом, брожу по лунному лесу, любуясь лунными озерами, на месте лунных цирков. Даже нашим протостарцам, превратившим океаны в ледяные материки, есть чему поучиться у людей, шагнувших на Луну. И я сделаю свое дело. Со мной или без меня, но эти записки, написанные на языке людей, попадут когда-нибудь на Этану, на остров Юных. Люди еще в давние времена достигали Луны, посылали на нее автоматы, роботов, летали сами. И вот теперь приступили к освоению соседнего с Землей космического тела, к переустройству второй части двупланетной системы Земля – Луна.
На Луне не могла существовать атмосфера. Молекулы газов под влиянием солнечного излучения приобретали такие скорости движения, которые отрывали их от планеты, и они улетали в межзвездное пространство. На земле такая убыль атмосферы почти незаметна из-за могучего притяжения, преодолеть которое можно лишь при скорости убегания больше 11,2 километра в секунду (в земных мерах). На Луне достаточно 2,2 километра в секунду.
Как же поступили люди? Они решили создать на Луне атмосферу из более тяжелых газов.
Им помогло удачное открытие. Еще до освоения человеком Луны выдвигалось немало гипотез о существовании подпочвенного льда на Луне. Тогда высказывалось предположение, что тяжелые инертные газы – аргон, ксенон и криптон – должны встречаться в космосе в больших количествах, чем на Земле, где составляют лишь около процента примеси к атмосфере.
Обе гипотезы счастливо подтвердились на Луне!
На ее поверхности давно наблюдались бугры, которые могли быть скоплениями льда. Оказалось, что это не просто лед, а криогидраты, малостойкие твердые соединения, получающиеся из растворов криптона и ксенона в воде при низких температурах. Испарение такого льда, извлеченного из-под пепла, позволило наполнить лунную атмосферу этими тяжелыми инертными газами.
Атмосфера из таких газов обладает примечательными свойствами. Прежде всего для достижения нормального земного давления у поверхности Луны слой атмосферы требовался куда менее толстый, чем на Земле. Кроме того, молекулы тяжелых газов при столкновении с летящими от Солнца частицами из-за своей инертной массы не разгоняются до опасной скорости убегания, что произошло бы с азотом. Лунная атмосфера из тяжелых газов оказалась устойчивее даже при малой силе тяжести. Кстати, кислород на Луне благодаря добавке к лунной атмосфере газообразного катализатора существует не в свободном состоянии, а в виде соединений с ксеноном, и поэтому не всплывает в тяжелых газах. При дыхании ксенон с особой легкостью-растворяется в крови, освобождая кислород, который после этого способен участвовать в окислительных реакциях внутри организма, обеспечивающих его энергией. Любопытно, что общего количества кислорода, заключенного в атмосфере Луны, в шесть раз меньше, чем на Земле. Больше людям не надо! В условиях пониженной лунной тяжести все энергетические процессы протекают менее интенсивно, люди могут ограничиваться малым количеством кислорода для дыхания, подобно тому как потребляют его меньше аквалангисты на больших глубинах. Инертные же газы Луны не вреднее азота.
Надо ли говорить, какие виды, расчеты, надежды были у меня на эту чудодейственную атмосферу!..
И потому, быть может, я еще живу, дышу, хожу, но… увы, у меня нет прежних сил сына острова Юных, гнавшего по деревьям гнусного хара.
Вспомним старую земную поговорку: «У кого что болит, тот про то и говорит». Как я ни держусь, а все начинаю ныть, жаловаться, причитать по поводу своего потерянного здоровья.
Но для обитателей острова Юных я обязан рассказать о другом. Итак, об атмосфере Луны. Ее создавали в течение тридцати лет одновременно с раскручиванием Луны.
Если бы создать на Луне атмосферу и не придать Луне достаточно быстрого вращения вокруг оси, это привело бы к неравномерному нагреванию отдельных частей атмосферы Солнцем. Появились бы страшные ураганы, мешающие нормальной жизни. И люди расположили кольцом по экватору реактивные двигатели. Используя открытую ими вакуумную энергию, они выбрасывали газы (с умеренной скоростью, чтобы они не оторвались от Луны) и за счет реактивного эффекта раскручивали планету, создавая одновременно атмосферу.
Я, К сожалению, не присутствовал при начале этих работ, но я видел эти двигатели. Они представляют собой туннели, пробитые в лунных скалах. Подпочвенный лед плавился, газы выпускались через туннели-трубы.
Из исполинских дюз в лунное нёбо выбрасывалась смесь водяных паров и тяжелых инертных газов. Вода потом выпадала дождями, заполняя собой естественные углубления, газы оставались в атмосфере. Выросшие леса обогащали ее кислородом, соединявшимся с ксеноном.
И тогда люди стали переселяться на «седьмой материк». Переселялись не только больные сердцем и очень старые люди, которым трудно было переносить земное тяготение, переселялись и просто желающие вновь осваивать новый космический континент, молодое поколение романтиков, готовых стать «селенитами».
Луна стала для людей грандиозной космической базой. Мне привелось осмотреть ее во время поездки на лунный космодром. Нас, живущих в лунном санатории, приобщали такими поездками к великим свершениям людей, делающих новый скачок в космос. Мы ощущали себя частью человечества. Может быть, для придания поездке особой окраски нас возили в старинном лунном вездеходе, неприятно напоминавшем мне протостарцев. Эта громадная машина защищена противометеоритными козырьками, ныне уже ненужными. Перемещается она на четырех гусеничных тележках, рассчитанных на преодоление лунного бездорожья. Внутри вездеход, подобно маленькому космическому кораблю, изолирован от внешнего пространства. Он перемещался, ползал, ездил когда-то по Луне, еще лишенной атмосферы.
Я ехал на лунный космодром с волнением. Мне хотелось почувствовать себя причастным к дерзким, грандиозным, всеобъемлющим замыслам тех, кто, быть может, подготовит когда-нибудь и новый рейс на мою Этану и не сможет тогда обойтись без меня!
Вездеход с устарелым атомным двигателем быстро пересекал открытые пространства с близким горизонтом. Чувствовалась кривизна поверхности небольшой планеты. Временами вездеход кренился набок. Мимо проплывали острые, еще не сглаженные воздействием атмосферы лунные скалы, ребристые, игольчатые, похожие на пучки стрел, готовых ринуться вверх.
Космодром был расположен в одном из гигантских цирков. Ровная, заметно выпуклая, залитая первичной лавой долина была окружена кольцом сероватых скалистых гор. Космодром построили еще до создания на Луне атмосферы. Помещения технических служб были пробиты в скалах. К каждой взлетной площадке вели крытые галерейные переходы. Теперь в них уже не было нужды: вся планета защищена надежным сводом благородных газов.
Вездеход миновал старый ракетодром и через пробитый в горе туннель проехал внутрь горного кольца.
Перед нами открылась «выпуклая равнина», то есть часть сферы, покрытая огромными серебристыми дисками. Я уже знал, что современные звездолеты не походят на тот, в котором я прилетел с Этаны.
– Ну вот и часть звездной армады, – сказали мне мои спутники. – Корабли-матки находятся на селеноцентрической орбите. Они примут на себя все эти диски. И только тогда отправятся к другой звезде, к планете Гея.
Сердце у меня заколотилось, заболело, сжалось. Неужели я не дождусь рейса к Этане?
Я знал, что экспедиция на Гею будет грандиозной, но то, что я увидел, превзошло мое воображение.
Лунный вездеход остановился около группы людей близ первого диска. Я с удовольствием выбрался из громоздкой машины и увидел среди стоявших знакомые лица.
Это были мои товарищи по звездному рейсу, а главное, среди них была женщина звезд, Вилена! Она улыбалась мне и шла навстречу, держа за руку маленького мальчика. Вырвав ручку из руки матери, он подпрыгнул высоко вверх, кувыркнулся в воздухе и, к ужасу ее, упал на почву. Однако не ушибся, как это случилось бы на Земле. Мать за это его пожурила. Ее муж, Арсений Ратов, стоял поодаль вместе со своим отцом, знаменитым космонавтом Романом Ратовым, возглавляющим теперь Великий рейс на Гею.
Вилена обняла меня по земному обычаю:
– Как твое здоровье, славный Ан?
– Я хотел бы лететь с вами! Ах если бы я увидел, отгадал, понял, что вы летите не на Гею, а на мою Этану!..
– Подойди к папе, – сказала мальчугану Вилена, а сама взяла меня под руку и повела по космодрому.
Я смотрел на резвившегося мальчугана. На Этане запрещено рождаться! Зачем везти туда детей? А на Гее они станут первыми поколениями разумян.
Я сразу почувствовал себя плохо, и женщина звезд повезла меня в лунном вездеходе в санаторий. Она сидела около меня, как когда-то ее названая сестренка Виленоль, и старалась облегчить мое состояние.
– Возможно, у тебя будут другие спутники, славный Ан, – мягко говорила она мне, имея в виду желанный для меня рейс на Этану.
Но я уже знал, что люди готовили другой рейс, отправляя космических колонистов на удобную для их жизни планету Гея, где все окажутся как бы великанами. Слава и счастье им! А мне?
А мне пора закрывать, завершать, заканчивать свои записки… или завещание. Может быть, хоть письменными знаками землян я передам свои мысли на Этану, на далекий, желанный, любимый остров Юных, обитатели которого могли бы, сумели бы, должны были бы, подобно людям, строить коммунистическое общество.

Сын Вилены резвится сейчас в нашем санатории дряхлых. Он взбирается на деревья, прыгает ко мне на балкон. Этот мальчик будет великаном на Гее, и в нем заложено единственное, истинное и подлинное бессмертие Разума, который будет передаваться из поколения в поколение!.. Только в этом спасение Этаны!
Как жаль, что после меня не останется никого…»

Этанянин Ан умер на руках Вилены. Все человечество было опечалено. Есть ли еще на Этане такие же ищущие и преданные своей идее умы или все существа только помышляют о своем личном бессмертии?
Сын Вилены, которого она при рождении назвала Аном, весело прыгал по лунным скалам.

Глава четвертая. «Вавилонская башня»

Доктор Иесуке Матсумура поправил очки, вытер ставший сразу влажным лоб и, тяжело дыша, продолжал смотреть на опустевший видеоэкран.
Он ожидал, что рано или поздно этот вопрос встанет перед ним, но сейчас, когда это случилось, почувствовал растерянность, тревогу, даже тупую, тоскливую боль…
Он отодвинул бумажную перегородку, разделявшую пополам маленький домик его детства, непостижимо давнего по земному времени. Комната стала вдвое больше. Через окна открылся вид на гигантское сооружение, достающее облака.
Знаменитый Дом-Фудзи, в котором должны были поселиться миллион японцев! Миллион человек друг над другом на маленьком скалистом участке у моря… Дом-Фудзи должен был уйти в небо на три километра, немногим уступить горе Фудзи-сан (Фудзияме), в честь которой получил свое название.
Маленький Иесуке только еще напевал наивную детскую песенку про черепаху: «Моей, моей, ками йо, ками сан йо!», когда исполинские машины начали свозить на отгороженную строительную площадку искусственные каменные глыбы будущих стен.
За забором всегда что-то рычало, трещало. Мальчику казалось, что там в вечной схватке бьются добрые и злые. Но заглядывать в щелки между досками было неприлично. А приличия были в числе первых понятий, постигнутых крошкой Иесуке.
Объединенного мира тогда еще не было, но многие страны принимали то или иное участие в строительстве жилой башни, иронически прозванной скептиками «Вавилонской башней Японии».
Город-дом показался своими этажами над забором незадолго до окончания Матсумурой «школы мужества».
Он хорошо помнил улицы города, по которым в те времена еще двигались самоходные экипажи, турбобили и электромобили.
Но он уже тогда любил ходить пешком, делал свои «японские десять тысяч шагов» в день. На узких полосках панелей, прижатых к домам, теснились пешеходы. Теперь, когда движение машин ушло целиком под землю, это невозможно представить себе… Так бывает, когда толпа устремляется со стадиона после соревнований.
Юноша Иесуке повесил в проеме между окнами копию картины художника эпохи Возрождения Питера Брейгеля – «Вавилонская башня». И год от года сравнивал он растущую гору этажей Дома-Фудзи с его доисторическим прототипом.
Образ Вавилонской башни настолько захватил молодого человека, что Матсумура выбрал время, чтобы отправиться в те места, где стоял когда-то Вавилон.
И там он открыл для себя нечто новое. Он познакомился с историческими памятниками не только вавилонян, но и их предшественников – древних шумеров, цивилизация которых возникла внезапно, якобы благодаря помощи разумного человекообразного существа, носившего рыбоподобное одеяние, закрывавшее его с головой. Звали этого пришельца в скафандре Оанном.
Иесуке Матсумура воображал себе в образе мудрого гостя шумеров посланца другой, внеземной цивилизации.
Нашлись противники такой идеи. В острой полемике по этому поводу Матсумура запальчиво пообещал скептикам добыть неоспоримые доказательства…
И ради них доктор Матсумура отправился в звездный рейс «Жизни-2».
Он не привез доказательств, что этаняне прилетали на Землю, но вместе с ним прилетел живой этанянин, несомненный гость из космоса на Земле.
Матсумура отсутствовал пятьдесят земных лет.
Когда он вернулся, «Вавилонская башня Японии» уже достала до облаков, плывших в километре над землей. Однако осталось построить еще два километра несчетных этажей…
И тогда японец Иесуке Матсумура, повидавший с околопланетной орбиты «Жизни-2» ледяные материки протостарцев Этаны, стал горячим сторонником возведения хотя бы в части земных морей новых материков. И прежде всего около Японских островов. Нужно дать возможность японцам селиться так же широко и привольно, как это делают сейчас люди повсеместно на площадях, освобожденных «машинами пищи» от посевов питательных культур. Матсумура мечтал о цветущих вишневых садах на месте морских волн.
И доктор Иесуке Матсумура стал вместе с инженерами, отцом и сыном тен-Кате, инициатором замораживания Японского моря.
Время, когда вокруг этого велись споры, давно позади.
Матсумура помогал проектированию. Он настаивал, чтобы на ледяную поверхность, в которую превратится море, насыпать земляной покров – почву. Ради этого он готов был срыть хоть гору Фудзияма. Однако старый инженер Питер тен-Кате мягко высмеял его. Сосчитал с карандашом в руке (даже без электронных машин!), во что это обойдется человечеству. С такими замахами проекту ледяных материков не выстоять в споре со сторонниками Великих звездных рейсов. Но Матсумура не сдавался. Он не мыслил, чтобы люди жили так, как протостарцы на Этане, которым ничего, кроме ледяных гаражей, не требовалось. А человеку, как считал Иесуке Матсумура, нужна была красота: сады, извивы речек, тихие берега, холмы, еще лучше горы… И если их нет, надо их насыпать!..
«Все это надо, – соглашался старый Питер тен-Кате, – только зачем же срывать Фудзияму? Достаточно просто поставить все вверх дном». Матсумура удивился, подумал, что старик шутит, но тот совсем не острил. Он выразился совершенно точно: нужно было «поднять дно наверх»! Старый инженер предложил опустить под замороженный ледяной купол приемные трубы и засасывать со дна океана ил, в котором за миллионы лет накопилось достаточно органических веществ, чтобы почва, намытый ил (разумеется, опресненный!), стала бы щедрой и плодородной. «Сажайте свои вишни, дорогой Матсумура!» – сказал старый голландец. И когда началось строительство Японского ледовитого материка, Матсумура любовался растекающимися илистыми реками, которые по строго заданному проектами рельефу намывали почву, как прежде намывали плотины.
И потом Иесуке Матсумура с непреходящим радостным чувством ходил пока еще по голым холмам, между которыми вились речки, стоял на голых берегах несчетных озер, которые были запроектированы из расчета сохранения хотя бы части зеркала испарения бывшего Японского моря. Недостающую часть восполняли искусственные гейзеры. Они вырывались из-под насыпанной почвы и рассыпались высоко в небе сверкающими струями, в которых порой горела радуга. Озера и гейзеры должны были дать в воздух такое же количество влаги, какое прежде испарялось с поверхности моря. Климат соседних материков не должен ухудшиться!
И бесчисленные детские фигурки заполнили новые голые земли. Они сажали сады, чтобы потом заселить их.
Если древняя мудрость говорила о том, что только тот человек оставит после себя след, кто посадит два дерева, то теперь с уверенностью можно было сказать, что юность Японии создала себе цветущий материк редкой красоты, которым миллионы лет станет восхищаться Разум.
Все это промелькнуло в мыслях у Матсумуры, пока он стоял перед раздвинутой перегородкой и смотрел на недостроенную «Вавилонскую башню» Дома-Фудзи…
Он должен был принять решение, должен был сообщить о нем обоим тен-Кате, и отцу и сыну. А старик плох, совсем плох.
Матсумура подошел к выходной двери и стал надевать ботинки. Приняв решение, он всегда действовал решительно.
Обуваясь, он посмотрел, на маячившие среди облаков недостроенные этажи «Вавилонской башни».
Какая ирония или какая мудрость Времени! Чуть схожи конфигурациями древняя Вавилонская башня на картине Питера Брейгеля и заоблачный Дом-Фудзи… Те же уступы по нескольку этажей, постепенно сужающие диаметр башни до самой недостроенной вершины дома-горы. Но если древнее легендарное строительство башни было заброшено из-за того, что сооружавшие ее народы говорили на разных языках и не понимали друг друга, то Дом-Фудзи останется незаконченным и станет ненужным потому, что народы всего мира нашли единый язык Разума и общий путь истории.
Общий путь…
Матсумуре предстояла тяжелая задача сказать об этом пути своим соратникам – двум Питерам тен-Кате. Поймут ли они его? Не сочтут ли бежавшим от трудностей. Но нет! Этого никто из них не подумает, потому что главные трудности по намыву материка позади. Конечно, сделать еще предстоит больше, чем сделано, но теперь уже известно, как это делать, а лететь в космос вместе с миллионом людей (которых с успехом можно разместить в этой башне), осваивать, застраивать совсем новую планету, на которой человек будет великаном, – это, возможно, еще труднее, чем созидать на Земле новые материки.
С такими мыслями ехал Матсумура на ледяной материк. Поезд нырнул с поверхности земли в трубу, она повела его и дальше – через бывшее море – в ледяной монолит. Скоро Матсумура приедет туда, где в маленьком домике живет старый тен-Кате. Молодой, наверное, около него. Ведь старик был плох…

Приехав, Матсумура вспомнил, как он убеждал старого тен-Кате оставить берега старых Японских островов такими, какими они были, сохранить около них море в виде морских каналов, по которым в прежние порты могли бы проходить корабли. С ним согласились. И теперь былые острова очерчены морскими каналами. Сохранены традиции обитателей этих мест, но вместе с тем людям дан простор. Достаточно им перейти по одному из множества ажурных мостов через канал, и они оказываются в стране вишен, извилистых рек, озер, холмов, гейзеров, где под почвой и теплоизоляционным слоем, подобно вечной мерзлоте Сибири, держит на себе новую землю исполинский ледяной купол размером с море!
Иесуке Матсумура подходил к утопающему в зелени маленькому домику старого инженера, руководившего отсюда всеми работами.
Это был изящный японский домик, с крышей, загнутой вверх краями. Домик с садом – на льдине!..
Вдруг Матсумура остановился. Он увидел за оградой садика, маленького, «игрушечного» японского садика с миниатюрными деревцами, с мостиками, переброшенными через ручейки, крохотную девочку.
Зачем она здесь?
Бумажные стены веранды были раздвинуты. На нее вынесли кровать, на которой лежал, провалившись в подушках, глубокий старик с восковым лицом.
Навстречу Матсумуре шли Петя тен-Кате и его жена, Виленоль.
Виленоль приложила палец к губам.
Маленькая девочка Ана не понимала, что дедушка умирает. Она играла в его садике и была счастлива.
Самый старый дедушка, с длинной белой бородой, был добрый. Он заметил, что мама и папа грустные, и ласково говорил с ними.
На садик набежала тень. Маленькой Ане почему-то стало страшно и захотелось плакать.
Мама нашла ее в кустиках и повела в дом прощаться с дедушкой, хотя дедушка никуда не уезжал, а лежал в своей кровати на колесиках. Дедушка тяжело дышал и смотрел вокруг немигающими, мутными глазами. Девочку подвели к нему, и она поцеловала его желтую жесткую руку.
Теперь можно было уйти, и Ана обрадовалась.
– И все-таки он будет жить, – сказала Виленоль японцу, глядя на дочку.
– Извините, – насторожился Матсумура, – но ведь академик Руденко не оставил надежд.
Виленоль кивнула в сторону играющей в песочнице девочки:
– В ком-нибудь из ее детей пробудят его память. Петя тен-Кате стоял и молчал, глядя на бегущие тени облаков. Потом сказал:
– В этом бессмертие Разума.
– Не только в этом, – заметил Матсумура, – еще в том, что он расселится по всей вселенной.
– Вот как? – сказал Петя тен-Кате, пристально глядя на своего соратника. Он понял все, но ничем не упрекнул Матсумуру, только крепко пожал его руку выше локтя.

Глава пятая. Звездная армада

На Земле прошла еще одна весна, прошло лето, наступила осень. В саду у Вилены распустились золотые шары. Их было так много, что они напоминали ей огромные звезды, по которым надо держать путь.
В домике было уже чисто, но, словно перед большим праздником, Вилена продолжала уборку. Она махала «Допотопной» тряпочкой, не доверяясь автоматам-пылесосам. Ей хотелось, чтобы «после нее» все осталось «в ажуре». Смахнув несуществующие пылинки с полированной крышки рояля, она прижалась к гладкому дереву щекой.
Вместе с сынишкой, захватив лишь небольшой чемоданчик (все остальное уже было отправлено), Вилена вышла из дому. Она осторожно прикрыла за собой дверь – не наделал бы сквозняк беды! – и с Аном бодро зашагала мимо клумб, за которыми так любила ухаживать, задержалась возле золотых шаров, прощалась с ними, глядя на них как на живые существа.
Вилене хотелось на ходу дотянуться рукой до каждого дерева.
Так они с сынишкой вышли в поле.
Как хорошо, что «машины пищи» еще не всюду вытеснили земледелие! Здесь, может быть, в последний раз посеяли озимые. Они проросли нежной зеленью, и эти зеленя выглядели на фоне осеннего леса самой молодостью, идущей на смену!
А в лесу множество пятен: оранжевых, красноватых, желтых… Вилене вдруг вздумалось, что это в лесу выглянули вдруг события прошлой жизни. Сколько же их! Ужас!
Она зажмурилась, стараясь перебороть минутную горькую слабость. Поддашься – и закрутишься сама сухим беспомощным листиком..
Ан все спрашивал:
– Когда мы снова будем на Луне?
На Луне? А на Земле? Стоит ли мальчику знать слово никогда?
– Там хорошо прыгать, – твердил Ан.
Он высвободился из маминой руки и прыгнул, как на Луне, и, конечно, не взлетел «по-лунному». Материнская планета крепко держала своего маленького сына… держала последние часы.
Сейчас мать с сыном дойдут до станции подземной дороги, пронесутся через Москву и выйдут на поверхность у космодрома.
Близ Луны их ждут исполинские звздолеты. Разведывательные корабли Тучи, Виева, будь они здесь, казались бы шлюпками около океанских лайнеров. Для безопасности остающегося на Земле человечества звездная армада должна была стартовать не с околоземной, а с селеноцентрической орбиты.
Звездолеты примут на борт по многу тысяч человек. Что значит теперь «лишний пассажир»! Как бесконечно далек тот день, когда Вилена вела бой с электронным экзаменатором и в полемическом задоре предложила для звездоплавания энергию, скрытую в структуре самого вакуума. А ведь именно этот принцип положен в основу готовых к старту кораблей звездной армады.

Первые звездолеты стали музейными достопримечательностями, но их создатель Виев был конструктором и звездных исполинов Великого рейса.
Вилене вспомнилось, как перед первым звездным рейсом они встретились с Арсением, уже включенным в экипаж «Жизни». «Я от тебя все равно не отступлюсь», – сказала она в ответ на предостережение о парадоксе времени и пошла к Виеву… Теперь все как бы повторялось. Они с Арсением вместе, но… неотвратима разлука на все время Великого рейса. Ведь каждый из них, как и все первые звездолетчики, возглавит по отряду кораблей. Корабли эти пойдут вблизи флагмана, чтобы видеосвязь была оперативной, не такой, как последнее видеосвидание с Арсением. Опыт командира понадобится экипажам, отвечающим за жизнь тысяч людей… Его слово должно долетать не через час!..
Никто из первых звездолетчиков не уклонился от выполнения почетного долга. Только Виев и Роман Ратов оставались еще на Земле, чтобы повести на Гею вторую волну переселенцев. Но Великий рейс продлится так долго и Арсений будет находиться в космосе так далеко от Вилены, что даже видеосвидания с ним будут невозможны.
В звездном городке Вилена отправилась к Виеву, чтобы с ним первым проститься перед своим отлетом.
Стол его, как и когда-то давным-давно, был завален чертежами, а рядом стояла модель исполинского звездного лайнера.
Виев вышел из-за стола навстречу Вилене, обнял ее за плечи, притянул к себе.
– Помнишь, – сказал он, – как ты отчитывала меня за бездушное отношение к звездолетчикам-холостякам?
– Еще бы! – улыбнулась Вилена. – Для нас с вами это не полвека назад было.
– Так вот, командир седьмого флагмана Великого рейса! – торжественно объявил Виев. – Тебе в помощники назначен один звездолетчик, только не холостой, а женатый.
Вилена вспыхнула, догадываясь, кого он назовет сейчас.
– Верно догадалась, – кивнул Виев. – Арсений Ратов. И еще одного назначаем мы в помощь командиру тринадцатого флагмана Еве Курдвановской. Только тот пока холостой.
– Костя Званцев! – обрадовалась Вилена.
– Вот именно, – подтвердил Виев. Вилена счастливо рассмеялась:
– Что это? Матриархат?
– Нет. Ева просто солиднее, весомее легковесного Кости.
– А Арсений? – едва ли не с обидой спросила Вилена.
Виев замялся:
– Нет. Тот тяжеловес, но…
– Не отвечайте! Узнаю Арсения. Это он сам?
– Ну что ж, – развел руками Виев. – Сам грешу чтением мыслей. – И снова обнял Вилену.
Прямо от Виева Вилена поехала к Авеноль.
Всю дорогу она думала о прошлом.
Старушка старалась новое свое жилище сделать похожим на былой родительский дом, обставленный еще по вкусу Анны Андреевны. Знакомые одряхлевшие предметы обстановки напомнили Вилене о многом, и ей взгрустнулось.
Авеноль думала, что знает все. С печальной усмешкой она сказала:
– Я не бабушка Софья Николаевна, к счастью своему, не верившая в парадокс времени Эйнштейна. Мне не дожить до твоего возвращения… – Она отвернулась и заплакала. Ее худенькие старческие плечи вздрагивали.
Вилене было жаль ее, и она коснулась рукой пушистых седых волос сестры.
– Я не вернусь, Авеноль, – сказала она и поняла, что это не сможет утешить сестру. – Звездная армада не рассчитана на возвращение.
Глаза старой Авеноль сразу высохли. Она гневно обернулась:
– Как? Ты хочешь навсегда?..
– Одна из первых жительниц Геи! – слабо улыбнулась Вилена.
– Это нелепица! – заволновалась Авеноль. – Зачем Гее вакуумная энергия или рояли?
Но поколебать Вилену было невозможно.

С тяжелым чувством приехала Вилена к Виленоль.
Маленькие Ан и Ана дружили со дня рождения, росли как близнецы. Им предстояло расстаться, не узнав друг друга, взрослыми.
– Ты знаешь, – обняла Вилену ее названая сестренка. – Это правильно и неизбежно. Наверное, так уже было не раз во вселенной. Разумные существа прилетали на свободные планеты и заселяли их. Может быть, и на Земле, как уверяет милый доктор Матсумура, случилось так же. И поселившемуся здесь го-мо сапиенсу пришлось бороться с враждебной природой.
– На Гее будет по-иному. Туда человек ступит великаном. И по своему росту, и по своим знаниям.
– Ты была у бабушки Авеноль?
– Да. Она сказала, что в условиях дикой планеты не нужны ни вакуумная энергия, ни рояли.
– Разве можно потерять на Гее цивилизацию Земли? Физика – показатель ее глубины. Искусство – ее красоты!

От Виленоль Вилена поехала к академику Руденко.
Владимир Лаврентьевич, поговорив с ней, лукаво посмотрел из-под седых бровей:
– Мне не хотелось бы, чтобы на Гее через миллион лет сомневались в том, прилетели ли на нее люди с Земли или нет.
И академик вполне серьезно пообещал начать «археологические раскопки в наследственной памяти людей».
– Там должны сохраниться картины «доземного их существования», – сказал он Вилене, провожая ее. – Благословляю тебя на «великое космическое переселение народов»! – уже издали крикнул он.

Арсений позже Вилены уехал из звездного городка. Огромный, крепкий, словно взошедший на помост для нового рекорда, стоял он на веранде, ожидая, когда Вилена закончит пьесу.
Вилена, не доиграв пьесы, почувствовала его близость, вскочила из-за рояля и бросилась к нему.
– Значит, это ты настоял? – с вопросом заглянула она ему в глаза.
– Они с отцом из-за нас с тобой решили лететь с первой волной, – смущенно ответил Арсений.
– Чтобы заменить тебя и Костю на постах командиров? Какие же они настоящие люди!..
– Буду хорошим помощником, – пообещал Арсений и шутливо добавил: – Так и должно быть. Новая колония Геи начнется с матриархата. По крайней мере, на двух кораблях, твоем и Евы.
Вилена загадочно улыбнулась в ответ.

И вот теперь Вилена, прощаясь, смотрела на яркую пестроту леса. Вместе с маленьким Аном они быстро зашагали к станции подземной дороги.
Новые люди с присущим им тактом не устраивали космическим колонистам горьких проводов. Рейсы ракет на окололунную орбиту звездолетов проводились спокойно, буднично…
Арсений улетел на звездный лайнер раньше Вилены. Он подготовлял корабль для приема пассажиров.
Теперь, без всякого надрыва и слез, улетала туда и Вилена с сынишкой.
Виленоль с дочкой Аной словно случайно оказались в том поезде, в котором ехала Вилена с сыном. Дети обрадовались, хохотали, когда «Невидимка» мягко усаживал их в кресла, и тщетно старались встать при разгоне и торможении.
Виленоль перекидывалась с Виленой ничего не значащими словами.
Виленоль с дочкой поднялись с места на какой-то станции и простились с Виленой, словно расставались на день-два. И в этом прощании было больше бережливости и любви, чем в былых рыданиях на старых космодромах.

По травянистому полю подмосковного космодрома Вилена с Аном шли не оглядываясь. И каким-то внутренним зрением воспринимала Вилена сейчас все, что было вокруг: и чистое синее земное небо (в прошлый раз по нему бежали высокие облака!), и дальний лес в осеннем наряде (тогда он был нежно-зеленым, едва одевшимся!), и группу людей, оставшихся у белого здания космодрома (прежнее было намного меньше!).
Вилена знала, что никто из близких на этот раз не провожает ее. Она нагнулась и сорвала пучок травы. Ан, как обезьянка, повторил ее движение.
Вилена прижала траву к лицу и оглянулась. Пусть там нет Авеноль, Пети, Виленоль, но там – люди, люди ее Земли!
Вилена смотрела на них сквозь эту последнюю земную зелень.
Ану понравилось смотреть назад через травинки. Почему он раньше так никогда не делал? Ведь интересно!
Вилена нагнулась, подхватила сынишку на руки и вошла с ним в космический корабль ближнего космоса.
И сын и мать сжимали в руках пучки земной травы. Они сберегут эти травинки на многие десятилетия, и жители далекой Геи не раз придут к ним любоваться на эти священные реликвии с их прародины.
Но это в далекие будущие годы, а сейчас…
Вилена поцеловала сына, вложив в этот поцелуй все, что хотела передать Земле, которую покидала.
И Земля словно ответила ей. Она сжала ее в прощальном объятии, увеличив тяжесть вдвое, – космический корабль набирал скорость…

Рейсовый корабль, курсирующий между Землей и «седьмым материком», доставил Вилену с Аном на звездный лайнер.
Вилена по-хозяйски, с чисто женской дотошностью проверяла готовность звездолета к приему пассажиров.
Потом стали прибывать первые звездные колонисты.
Это были люди нового времени. Они смотрели на свою миссию как на естественное продолжение земной жизни и в то же время мечтали о романтике приключений.

Вилена стояла в командирской кабине.
В квадратном иллюминаторе, как в старом кинокадре, виднелся диск планеты, поднимающийся благодаря движению корабля из-за лунных гор. Потом лунные горы ушли вниз, исчезли. Шар остался. Медленное его вращение позволяло угадывать перемещение знакомых материков, которые через несколько сот лет местами сольются с замороженными морями.
Скоро перемещение материков стало заметнее. Вилена знала, что это вызвано движением самого лайнера, сошедшего с селеноцентрической орбиты. Земля с Луной удалялись…
Через несколько лет, в строго рассчитанное время, в этом же иллюминаторе покажется такой же диск планеты, щедрой и дикой, где в своеобразном «мини-мире» должно начать свою жизнь дочернее человечество Земли. Но никогда не будет утрачена связь с материнской планетой, как это, возможно, произошло с теми, кто якобы колонизовал Землю. Человеческая культура на новой родине через какое-то время совершит еще один прыжок к еще более далеким звездам, чтобы дальше расселить Разум по вселенной.
– Мама, – спросил маленький Ан, – правда, я буду на Гее великаном? И я смогу там прыгать, как на Луне?
– Стать великаном человеку помог разум, – ответил за мать Арсений Ратов. – А чтобы высоко прыгать, нужно быть сильным. Человечество могло прыгнуть к другой звезде, потому что оно очень сильное.
– Хочу быть сильным, – сказал Ан.
И он будет могучим великаном, новый человек нового человечества.

Москва – Абрамцево 
1964–1972–1974